– Нет. Много чего тогда случилось. Где она сейчас, представить не могу. Надеюсь, всё хорошо.

– То есть с тех пор у тебя никого не было?

– Никого. Да я и не хочу никаких отношений, мне и одной пока неплохо. Ласки, конечно, не хватает иногда, но я не из тех, кто помешан на сексе, вполне способна жить без него.

– Удивительно, - улыбнулась я.

– Что именно?

– Никогда не думала, что окажусь в такой ситуации.

– Слушая исповедь лесбиянки? Тебе правда не неприятно это?

– Ничуть. Я не из нежных, вполне понимаю, что в жизни всякое бывает.

– Спасибо, что не осуждаешь.

– А как я могу осуждать? Я не бог, чтоб браться за это. Судилищем пусть занимается кто-нибудь другой.

– Ты потрясающая, знаешь это?

– Потрясающая? Нет, это явно не про меня.

– Когда-нибудь сама поймёшь.

Допив вино и в достаточной мере охмелев, мы решили ложиться спать. Саша постелила мне на диване, сама, чтоб не смущать меня, легла на полу. Находясь той ночью в метре от девушки, для которой я, возможно, являлась потенциальным партнёром, я испытывала спокойствие. Настоящее умиротворение, какого никогда не чувствовала дома. Мне не хотелось возвращаться, не хотелось рушить эту гармонию, не хотелось покидать мир, в котором у меня возникало желание жить. Что-то делать, к чему-то стремиться. Мир, в котором меня слушали, позволяли быть собой, позволяли не притворяться, не закрываться. Давно не ощущала подобной внутренней свободы.

Однако утро наступило быстро, и, проснувшись к первой паре, я принялась в спешке натягивать на себя свои высохшие вещи, умылась, причесалась, собрала диван, вопреки Сашиным возражениям. Сама она в институт идти не собиралась, заявив: "Я обещала отцу поступить, но о том, что буду тут учиться или делать вид того, что учусь, речи не было". В дверях мы тепло попрощались, обещаясь повторить вечер, и на этом я стремительно понеслась вниз по ступеням. Желания идти в место, именуемое вузом, не возникло, но деваться мне было некуда. Да и совесть чуть грызла за вчерашний бестактный уход. В любом случае других дел у меня не имелось, а оставаться у Саши ещё на полдня было неудобно. Для себя она бы точно нашла занятие поувлекательнее и занятнее, нежели продолжить развлекать меня.

На лекцию по английскому я заявилась без опоздания. До официального начала пары оставалась несколько минут, поэтому одногруппники, как обычно, сидели уткнувшись в телефоны или вели бессмысленный треп на недалёкие темы. Аня по-прежнему ворковала за последней партой с Егором. Поражало, что эти двое, увлечённые плотью друг друга, находили силы и время для посещения нашего псевдовуза. Меня мало интересовало то, что между ними происходило, но всё же один вопрос то и дело всплывал против воли разума: "Как долго они протянут вместе?". Понятно ведь было, что ни о какой духовной симпатии в том, что между ними происходило, речи быть не могло. Всем руководствовалась лишь похоть. Это понимали и они, и те, кто становился невольным наблюдателем их страстных сцен.

С появлением преподавателя гул в аудитории чуть убавился, но атмосфера скуки не выветрилась. Темой занятия была "Present indefinite", из цветастых учебников, где большую часть занимали картинки, было велено выписать основные формулы и слова, чтоб после приступить к разбору задания. Уровень преподавания был посредственный, что говорить. Даже в нашей обычной общеобразовательной школе программа английского языка была куда сильнее, углубленнее. Рассчитывать на то, что уже полученные знания удастся закрепить и отполировать в Гуманитарной академии, не приходилось. Рассматривая картинки с глянцевых страниц учебника, я ощущала себя пятиклашкой, только-только приступившей к знакомству с языком. Скучно было жуть как, особенно сталкиваясь с грубейшей тупостью некоторых из однокурсников. Многие действительно, видно, впервые знакомились с английским в подобной форме, где не встречались такие слова, как "instagram", "iphone", "ipad", "macbook". Благо, что у меня лежала в сумке "Письма к Фелиции" Кафки, и основную часть пары можно было провести с действительной пользой.

Не то, чтобы я была фанаткой Кафки, однако его творения, его личность, его жизнь трогали невероятно. "Письма к Фелиции", конечно, раскрывает романтическую сторону этого тёмного для литературы человека, показывает историю его любви, чувств, душевных терзаний, но, как по мне, большая ценность этой книги заключается в представлении творческой жизни писателя. В его отношении к своему делу, в поисках себя, в цене, которую он устанавливает писательству, приравнивая его к своей жизни в целом. "Желание отречься во имя писательства от величайшего человеческого счастья необоримо пронизывает каждый мой мускул. Я не могу от него освободиться. А опасения на тот случай, если я не отрекусь, столь велики, что погружают во мрак всё остальное", - читала я, услышав рядом с собой знакомый голос человека, пресытившегося сексом.

– Сейчас перемена, чего не отдыхаешь?

– Я отдыхаю, - ответила я, вновь увидев вблизи маленькие розовые губы Ани.

– Ну-ну, - хихикнула она, бросив взгляд на обложку.
– Почему ушла вчера?

– Не знаю, захотелось. А что?

– Хочешь знать, что о тебе сказала преподша?

– Ну?

– Что ты ни кого в грош не ставишь. Ведёшь себя неуважительно, заносчиво, плюёшь на преподов, на группу, на правила.

– Что за бред?

– Не бред. В группе тоже так считают. Ты ни с кем не общаешься, не здороваешься, мы для тебя никто. Быдло, не твой уровень.

– Я разве так говорила? Просто у нас разные интересы, я привыкла быть одной, закрытой в себе. Мне так уютно, не хочу выбираться наружу.

– Мы сегодня снова собираемся после учёбы. Ты как?

– Я не могу, извини. У меня нет средств на такие коллективные сборы.

– Ну видишь, - буркнула она ехидной улыбкой, поднявшись со стула.
– Что и следовало доказать.

Не знаю, как я тем днём выдержала все нудные, бестолковые четыре пары. Складывалось впечатление, что посещать их равно самому бессмысленному отсиживанию, самому тупому времяпровождению. Знаний не давали, но требовали внимания. Интересно.