Предложение капитана с восторгом было принято, и второй прогулочный рейс прошел еще веселее,

чем первый.

С пристани Виктор, Маша, Илья со своей Маей отправились к Виктору домой. Его родители уже

переехали на дачу в Пушкино, и они решили воспользоваться этим удобным обстоятельством. Виктор

нашел дома родительскую бутылку какого-то красного вина. Они выпили за их будущий десятый "Б".

Потом Илья, стоя в проеме открытого окна на фоне бледно-розового куста сирени, глядел на Майю

выпуклым немигающим взглядом сумасшедшего Мавра и декламировал строки Пастернака:

... В тот день тебя от гребенок до ног,

Как трагик в провинции драму Шекспирову,

Таскал за собой и знал на зубок,

Шатался по городу и репетировал.

Майя, широко распахнув глаза, влюбленно смотрела на Илью, как на бога, или в худшем случае,

как на забежавшего сюда "на огонек" самого Бориса Пастернака. Но скоро девушки заторопились

домой. Никакие уговоры не помогли, друзьям пришлось со вздохом согласиться и проводить их до

метро. — Могли бы и остаться, — ворчал Илья на обратном пути. — Не надо было смотреть на них

глазами льва холостого, — засмеялся Виктор. Дома они сыграли с горя на сон грядущий пару партий

в шахматы и улеглись спать.

* * *

Разбудил Виктора Илья:

— Вставай, маркиз! — тормошил он его, срывая одеяло. — Тебя к телефону требует какой-то

незнакомый мужик. — Да вставай же ты, черт!

Ничего не понимая спросонья, Виктор вскочил и подбежал к телефону. Звонил секретарь парткома

завода, где работал отец.

— Виктор, — сказал он, — сегодня отец должен приехать в город, так ты ему скажи, чтоб немедля

мне позвонил. Война, брат, началась! Вот, брат, дела-то какие. А в двенадцать ноль-ноль включай

радио, будут передавать правительственное сообщение.

В трубке послышались частые гудки. Некоторое время, ошеломленный известием, Виктор молчал.

Илья вопросительно смотрел на него.

— Война! — прошептал Виктор, — понимаешь, война!!

Они молча быстро оделись и выбежали во двор.

Во дворе было солнечно. Шелест старых лип и тополей сливался с громким птичьим щебетаньем в

радостную утреннюю мелодию. Солнечные дрожащие блики, осевшие на землю сквозь листву, были

похожи на огромных золотисты» бабочек, опустившихся откуда-то с голубых небесных высот. Ребята

уселись на скамейку, закурили, пряча папироски в ладонях. Известие о войне показалось им в эти

минуты противоестественным, нереальным.

— Слушай, маркиз, а может быть, этот дядька того? — сказал Илья и повертел пальцем у виска.

Виктор не успел ответить. Они увидели, как по Ордынке пронеслась защитного цвета "Эмка", потом

услышали, как она где-то за углом со скрипом затормозила и дала тревожный сигнал. Тишина

дрогнула. Птицы смолкли. Ребята переглянулись.

— Нет, — сказал Виктор, — партийный секретарь не "того", он мужик правильный, трепаться не

станет.

Из подъезда вышла пожилая женщина с белым пуделем на поводке. Собачка зло тявкнула на ребят,

подбежала к углу дома и подняла заднюю лапку. Из раскрытого окна второго этажа донеслась

знакомая мелодия танго "Дождь идет".

Ребята поглядели друг на друга и пожали плечами. Скоро приехал Георгий Николаевич. Он еще

ничего не знал. Они ему рассказали о звонке секретаря. Он тут же набрал номер телефона, с минуту

слушал:

— Сейчас еду, — наконец глухо проговорил он, — а ты созывай членов парткома и готовьте

митинг.

Он положил трубку и, стоя у раскрытого окна, некоторое время задумчиво смотрел в сад. Ребята

подошли к нему. Илья спросил:

— Как Вы думаете, Георгий Николаевич, наши танки уже идут на Берлин?

Дружинин повернулся к Илье, поглядел на него рассеянным взглядом и проговорил:

— Да-а-а, ребятки... такие-то дела...

— Но ведь мы же их все равно разгромим в пух и прах! — крикнул Виктор. — Ведь верно?!

— Верно, верно, — проговорил Георгий Николаевич. — А пока отправляйся сейчас же в Пушкино