и в тихих городских переулках. В них занимали многокомнатные квартиры преуспевающие адвокаты,

врачи, чиновники и отставные военные. Комнаты были с высокими лепными потолками, широкими

окнами, большими балконами и овальными балкончиками, которые поддерживались драконами,

русалками и могучими атлантами. В этих квартирах были огромные кухни, длинные коридоры и

черные ходы на задний двор, которыми, в свое время, пользовалась прислуга, посыльные мальчики из

магазинов, кухаркины дети и ухажеры горничных. В тридцатые годы, когда эти квартиры стали

"коммуналками", в коридорах появились висячие телефонные аппараты, вокруг которых стены скоро

были густо расписаны вдоль и поперек именами, фамилиями и номерами телефонов знакомых и

родственников жильцов. На стенах коридоров висели велосипеды, самокаты и детские санки. Между

многочисленными жильцами таких квартир нередко вспыхивали бурные кухонные сцены, но не

надолго. За годы своего совместного коммунального бытия они настолько сроднились, что долго

обижаться друг на друга не могли, а соседские радости и печали стали восприниматься ими как свои

собственные.

Маша Туманова жила с матерью в двух просторных смежных комнатах в одной из таких квартир.

Ее отец, летчик-полярник, погиб на севере, когда Маше едва минуло шесть лет. Его портрет висел в

столовой над деревянным пропеллером, который когда-то он смастерил своими руками.

... Маша осторожно отперла дверь квартиры, пропустила Виктора вперед и приложила палец к

губам: — Тс..ее! — Они на цыпочках прошли по длинному коридору до дверей ее комнат. Только

войдя в свою квартиру, она перевела дух и облегченно вздохнула: — Слава богу, никого не встретили,

а то завтра бы целый день на кухне полоскали мое нижнее белье... Подожди, я сейчас... — Она вышла

в соседнюю комнату, а Виктор уселся на диван, достал пачку "Беломора", закурил. Он много раз

бывал здесь и при ее матери. Антонина Петровна всегда встречала его очень приветливо, называла в

шутку Машенькиным телохранителем и потчевала вишневым домашним вареньем без косточек.

"Надо было бы позвонить для порядка домой, предупредить, — подумал он со вздохом, — но разве

угадаешь, что у нее на уме...". В этот момент в комнату вошла Маша. Она была уже в легком

шелковом халатике и в туфлях-лодочках на босу ногу. В руках Маша держала небольшой круглый

поднос с уже откупоренной бутылкой "Салхино" и двумя бокалами. — Ого? — удивился Виктор —

значит предстоит пир?! — Предстоит, — сказала она без улыбки. — Я хочу сегодня быть смелой. —

Но Вы, уважаемая Мэри, ведь никогда и не были трусихой! — попытался пошутить он, чувствуя что-

то необычное в ее поведении.

— Нет, была, была! — говорила она, наполняя бокалы вином. — Была, а сегодня не буду! Бери

бокал! Виктор взял бокал и внимательно посмотрел на нее, их взгляды встретились.

— Да, да! — быстро проговорила она, — ты правильно меня понял!

Они обнялись и выпили на брудершафт.

— Иди в ту комнату, — прошептала Маша. — Я запру дверь.

Запирая дверь на ключ, она оглянулась и с досадой проговорила:

— Ну, что ты стоишь, как... столб! Иди же! Я сейчас...

* * *

...И вот прозвенел их последний школьный звонок. Окончен девятый класс. Тот день они почти

всем классом провели в Парке Горького. Танцевали, катались на "чертовом колесе", а потом устроили

веселый пикник на лужайке Нескучного Сада с "Розовым мускатом и мороженым. Под вечер всей

ватагой оккупировали палубу речного прогулочного пароходика и всю дорогу оглашали просторы

речной волны песнями и лихими танцами под гитару.

Виктор ударил по струнам гитары и запел:

Девочку из маленькой таверны

Полюбил суровый капитан,

Девочку с глазами дикой серны,

Легкую, как утренний туман...

Капитан подошел поближе и стал внимательно слушать. — Клюнуло! — шепнул кто-то. Когда

песня закончилась, капитан растрогался, попросил переписать ему слова и даже предложил всей

компании проделать еще один рейс на этой "недостойной его жалкой речной посудине" за его счет.