* * *

Виктор Дружинин был принят на завод в инструментальный цех учеником слесаря-лекальщика.

Завод работал круглые сутки. Ушедших в ополчение кадровых рабочих заменили их жены и

допризывные ребята.

Виктора подвели к старому рабочему в спецовке, похожей на толстовскую блузу. На самом кончике

его мягкого бугристого носа каким-то чудом держались очки в металлической оправе с треснутым

правым стеклышком. Это был знаменитый мастер лекального дела, которого на заводе все

уважительно звали Андреичем. Он поверх очков внимательно оглядел Виктора с головы до ног.

"Оглядывает, как цыган лошадь, еще попросит зубы оскалить", — насмешливо подумал Виктор.

— Знаю, знаю, — скороговоркой проговорил старый мастер, — наслышан. Сынок нашего

директора?

— Не сынок, а сын! — отрезал Виктор.

— Ишь ты! — удивился мастер. — А какая разница? — Сами знаете, — прищурил глаза Виктор.

Старый мастер хохотнул, поправил очки: — Это ты верно говоришь. Знаю. Ну пошли, коли так. — Он

подвел Виктора к индивидуальному шкафчику и достал оттуда куртку-спецовку.

— Возьми-ка, примерь. Это куртка Петра Исаева, он в ополчение ушел. — Наблюдая, как Виктор

ее надевает, сказал: — Почти по плечу, бери себе. — Потом показал рукой на высокий табурет у

обитого жестью стола: — А это теперь твое законное рабочее место. Садись и вникай, буду тебя

ремеслу обучать.

Так Виктор Дружинин стал учеником старого лекальщика Андреича. Виктор внимательно слушал

его слова, наблюдал за его умелыми руками, учился читать чертежи. Поначалу не все у него

получалось, но он трудился со старанием и даже удостаивался иногда скупой похвалы Андреича.

Однажды старый мастер сказал:

— Я твоего родителя давно знаю. Сначала он у нас сменным мастером был, потом начальником

механического цеха назначили, потом директором, а потом... и сам знаешь..., а теперь вот опять во

главе... Он мужик крепкий...

— Отец Вас тоже уважает, говорит, что Вы в своем деле профессор.

Андреич хмыкнул, довольный:

— Ладно, поживем-увидим.

И он заговорил скороговоркой, словно слагал раешник:

— Немец нас никогда не осилит. Ведь наша страна какая? Нет нам ни конца, ни края. А людей у

нас, как народа. Посчитай-ка у проходной завода...

* * *

Любил Виктор Дружинин работать в ночную смену. Ночная смена казалась ему особенно

ответственной. Приятно было сознавать, что москвичи спят дома, а он трудится, он на посту. Значит,

он нужен фронту, нужен даже больше, чем кто-то другой.

Однажды, когда ожесточенные бои шли уже на дальних подступах к столице и воздушные тревоги

сменяли одну другую, Виктор задал Андреичу вопрос, который мучил его с первого дня войны:

— Не могу я понять, куда же делась эта самая пролетарская солидарность? Как же солдаты

Гитлера, сами рабочие и крестьяне, пошли на нас войной? Где же их солидарность?

Андреич долго молчал, поправлял очки, хмыкал носом, потом сказал:

— Я помню, как германцы с нами братались в первую мировую. Было такое дело. Что верно, то

верно... Оболванил их Гитлер. А солидарность-то долго еще надо лекалом доводить... Когда доведем,

тогда уж, почитай, и мировая революция грянет. А пока: смерть фашистским оккупантам! Помнишь,

как в песне: "Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим".

— Пока отдаем, — вздохнул Виктор.

— Отдаем, да не отдадим! — зло сказал Андреич.

Возвращаясь домой после работы, Виктор теперь не стеснялся смотреть людям в глаза. Ему не

стыдно было смотреть на плакат, на котором строгая седая женщина в черном платке, указывая на

него пальцем, восклицала: "Родина-мать зовет!". Иногда она казалась ему похожей на Ниловну из

Горько-вской "Матери", а иногда на Долорес Ибаррури...

* * *

Дружинины уже давно перебрались из Пушкино обратно в город. Их густо заселенный дом

опустел. Почти все мужчины и старшие ребята была в армии, а женщины и подростки, которые не

работали, строилиукрепления на ближайших подступах к Москве. Анна Семеновна тоже была на

оборонительных работах, Георгий Николаевич почти перестал бывать дома, Виктор жил один,