осталось по-прежнему.

* * *

А время было тревожное. В Европе уже бушевала вторая мировая война. Дружинин понимал, что

она не обойдет стороной, что порогом войны не может долго оставаться согласованная с Гитлером

новая западная граница. Он видел свой долг в том, чтобы сделать все, от него зависящее, для

укрепления обороны. Дружинин пропадал на заводе дни и ночи. Это стало теперь для него самым

главным, его воскрешением из небытия. Он вновь обретал себя в этой жизни, а предстоящие тяжелые

испытания считал чуть ли не искуплением...

* * *

Очень любил Виктор праздничные парады на Красной площади. Его отец в майские и ноябрьские

праздники получал пропуск на гостевую трибуну и всегда брал его с собой. Но на майский парад

сорок первого года, когда Виктору уже минуло семнадцать и он получил паспорт, Георгию

Николаевичу пришлось похлопотать о втором пропуске.

И вот они вместе идут светлым майским утром по нарядному и красочно украшенному

Замоскворечью. На фасадах домов — красные флаги, на административных зданиях — портреты

вождей и плакаты. Нарядно одетые люди спешат на свои сборные пункты, настроение у них

праздничное. Уличные репродукторы разносят звуки маршей и песни хора имени Пятницкого. В

голубом высоком небе широкими кругами ходят голуби. Среди них выделяется своими "финтами"

знаменитый замоскворецкий красавец турман по прозвищу Федька Вертун... Сын обратился к отцу:

— Смотри, что выделывает наш Федя.

Они приостановились и, задрав головы, некоторое время любовались свободным, красивым

полетом золотистых от солнечных лучей птиц.

— Чей же этот красавец? — не без тайной зависти спросил отец, который в годы своего

шахтерского детства на донбасском руднике был заядлым голубятником.

— Его гоняет дворник Ахмед, — ответил Виктор, — знаменитый голубятник.

Глядя на замысловатые " кренделя" турмана, Георгий Николаевич задумчиво проговорил:

— Хорош! Артист! Очень хорош! — Они постояли еще немного, наблюдая за полетом голубиной

стаи, и продолжили свой путь на Красную площадь.

У Черниговского переулка им навстречу попался один из школьных приятелей Виктора. Он

приветственно поднял крепко сжатый кулак и весело на всю улицу провозгласил:

— Привет, маркиз! Пролетарии всех стран соединяйтесь!

Виктор с опаской покосился на отца, а он, провожая насмешливым взглядом паренька, спросил:

— Уж не тебя ли стали так величать?

— Меня, — неохотно проговорил Виктор.

— И ты терпишь?

Виктор промолчал, надеясь, что отец отстанет. Но Георгий Николаевич не унимался:

— Но почему маркиз, а не граф или... князь!

— Уж так получилось, — недовольно пробормотал Виктор и, помолчав, добавил: — Бывают

клички и похуже... А знаешь, как зовут того паренька?

— Как же зовут этого веселого борца за пролетарскую солидарность?

— Халой!

— Халой?! — удивился Георгий Николаевич. — Аппетитная кличка. Но почему же вдруг Халой?

— А потому, что его мать в булочной работает.

Георгий Николаевич расхохотался.

— Ну, в таком разе, ты и впрямь можешь не переживать, маркиз — это, все-таки, звучит. .

* * *

На Красной площади было, как всегда в такие минуты, торжественно и строго. На здании ГУМа

были вывешаны рядом огромные портреты Ленина и Сталина. Трибуны сдержанно гудели, вдоль

ГУМа и Исторического музея застыл четкий строй войск. Без десяти десять на трибуну Мавзолея

поднялись Сталин, Молотов, Ворошилов, Калинин, Каганович и другие вожди. Когда на Спасской

башне куранты пробили десять ударов, из Кремлевских ворот, верхом на гарцующем рыжем

красавце-скакуне выехал нарком обороны маршал Тимошенко в сопровождении адъютанта. Коротким

галопом они поскакали на середину площади. Навстречу им таким же аллюром скакали

командующий парадом маршал Буденный и его адъютант. Копыта их коней звонко цокали по

брусчатке площади. Напротив Мавзолея всадники остановились. Командующий парадом

отрапортовал, нарком принял рапорт, и они в сопровождении адъютантов начали объезжать строй