внутренних дел, схвативший мертвой хваткой своими ежовыми рукавицами целую "волчью стаю"

врагов народа. Один из них, в пенсне и с бородкой, был вылитый дядя Марат. .

Георгий Николаевич, вспоминая подробности разговора с Яном, видел перед собой его

проваленные, воспаленные глаза и бледное лицо с пульсирующей жилкой на правом виске. "Не

наложил бы он, грешный, на себя руки — подумал Георгий Николаевич. Поначалу эта мысль

испугала. Но она уже не ускользала из сознания. И чем дольше он об этом думал, тем больше стал

находить оправданий такому исходу. Под утро, измученный своими мыслями, чуствуя глухие и

частые удары сердца, он окончательно утвердился в своем решении: "Я бы понял Яна! Да, я бы его

понял...".

* * *

Но предчувствия обманули Дружинина. Он не учел оперативной хватки "Ежовых рукавиц". Яна

арестовали на следующий день в самом здании НКВД вместе с женой. Будучи уже арестованным, он,

для облегчения задачи своих бывших коллег, позвонил жене на улицу Мархлевского, где они

временно остановились, и попросил ее зайти за ним на Лубянку. Он сказал ей, что у него два билета в

консерваторию на концерт Буси Гольдштейна...

* * *

... Этот арест был страшным ударом для Дружининых и всех их родственников. Мать и сестры не

хотели в это поверить, они говорили, что если даже такое случилось, то эту ужасную ошибку со дня

на день исправят и ему принесут свои извинения. — Ведь его же лично знал сам Сталин, — говорила

мужу Анна Семеновна, — я сама однажды на даче была свидетельницей их разговора по телефону. —

Именно поэтому, — проговорил Георгий Николаевич, — не надо строить никаких иллюзий.

Что касается Виктора, то он был убежден и всем об этом говорил, что дядю Яна не арестовали, а

под чужой фамилией послали со специальным заданием в фашистскую Германию, слух же об его

аресте распустили специально, чтобы сбить с толку ищеек Гиммлера.

Между тем, тучи над головой Дружинина сгущались и вскоре грянул гром. Георгий Николаевич,

как было заведено в то время, написал заявление о том, что арестован его родственник, родной брат

жены. Через короткое время он узнал, что в партком завода поступила анонимка, где его

дополнительно обвиняли в связях с целой группой арестованных врагов народа. В этой анонимке

были названы многие люди, с которыми он в свое время воевал, учился и работал, значились там и

Нодели... Надо сказать, что Георгий Николаевич этому не очень удивился, больше, пожалуй, удивляло

то, что его самого так долго оставляли в покое. При обсуждении "дела" Дружинина на парткоме

никакие доводы и объяснения в расчет не принимались. А когда он, разгорячившись, заявил, что

"имярек" по его убеждению злостно оклеветан, как оклеветан сейчас и он сам, его участь была

решена. Его исключили из партии, а после утверждения этого решения на бюро райкома, сняли с

работы.

В их доме все изменилось. Перестали бывать гости и даже родственники, замолк телефон. Анна

Семеновна по ночам жгла над газовой плитой запретные книжки и газеты. Виктор однажды спросил

ее, зачем она это делает. Анна Семеновна, пряча глаза, сказала:

— Молчи, сынок, молчи... Так надо... Только папу ни о чем не спрашивай... Ему сейчас очень

тяжело...

— Да, — тихо сказал Виктор. — Я вижу.

Ожидая каждую ночь ареста, Георгий Николаевич писал письма в самые высокие инстанции и

даже на имя самого Сталина о том, что его оклеветали, требовал реабилитации и наказания

клеветников. Ответов на свои письма он не получал и потому еще больше впадал в отчаяние. В те

бессонные ночи Виктор слышал тревожный шепот родителей, чутко прислушивающихся к ночной

тишине и ожидающих в любую минуту роковой звонок в передней. Однажды до его слуха донеслись

такие слова: — Если за мной придут, я им в руки не дамся... — Анна Семеновна знала, что у мужа

сохранился его комиссарский маузер и прекрасно понимала, о чем он говорил. — Успокойся, никто и

никогда за тобой не придет. . Это может быть смешно, но я вчера гадала на картах... Виктор был

целиком согласен с матерью. Он тоже был убежден , что отца никогда не арестуют. "Никогда этого не

будет. Не будет и все...".

Дружинина томила бессоница. По ночам он ходил по квартире, курил, перечитывал Ленина и