она сына.

— Да, мама, — ответил Буся, — я слышал, что ты сказала.

Хозяйка дома подошла к Бусе и вручила ему большой сверток: — Это тебе, Буся, от нас подарок,

— сказала она, — белый брючный костюм, в котором ты будешь выступать на концертах. Желаю тебе

блестящих успехов, — и она поцеловала его в лоб. Буся взял сверток и шаркнул ножкой: — Примите

мое спасибо. У нас в Одессе все очень любят белые брюки. Да, мама? — Да, Бусенька; — кивнула она

головой, — и тебе они будут очень даже к месту. Мадам сделали тебе очень благородный подарок. —

Присутствующие смущенно заулыбались, а сама "мадам", чтобы смягчить возникшую неловкость,

сказала, что она очень ценит одесский юмор и поспешила пригласить всех к чаю.

... Во время ночной грозы молния угодила в высокую сосну возле гаража и расщепила ее пополам.

У Виктора родилась идея смастерить на гараже громоотвод. Рано утром в выходной день, когда все

еще спали, он залез на крышу гаража и стал осуществлять свою идею. Вдруг он услышал знакомый

ему уже голос только что приехавшего в гости к дяде Михаила Кольцова.

— Алло, милейший! Что это ты там на верхотуре колдуешь?

— Громоотвод ставлю, — крикнул Виктор. Кольцов закинул голову, понаблюдал за Виктором и

громко засмеялся:

— Да ты второй Вениамин Франклин, милейший!

— Почему? — не понял Виктор.

— Как это почему?! — удивился Кольцов, — ты до сих пор не знаешь, что именно он изобрел

громоотвод?! Это невозможно! Не наговаривай, пожалуйста, на себя.

— Но я, в самом деле, не знал, — признался Виктор.

— Как?! — не унимался Кольцов, — и ты не знаешь, что сказал по этому поводу великий Тюрго?!

Виктор слышал от взрослых, что этот "очкарик" — великий эрудит и ему в этом нет равных,

поэтому молча продолжал возиться с громоотводом, ожидая, что он скажет дальше.

— Так знай, — продолжал Кольцов, что великий Тюрго сказал о Франклине так: "Он вырвал

молнию у неба и скипетр у тиранов!". Ты стоишь на верном пути, мой друг!

— А кто такой этот Тюрго? — спросил Виктор.

Кольцов блеснул очками, засмеялся: — О великом Жаке Тюрго — в следующий раз, и стал

загонять в гараж свой пыльный "Форд".

В тот день он много рассказывал о своих поездках и встречах в Англии, Венгрии и Германии, о

том, как ему удалось посетить в тюрьме знаменитого немецкого революционера Макса Тельца,

осужденного по ложному обвинению в убийстве какого-то помещика, рассказывал о книге

воспоминаний этого легендарного вождя немецких партизан, которая была издана в Москве. Потом

Виктор услышал о том, как борются английские горняки за свои права и как их передают какие-то

реформаторы и социал-предатели. Говорил он очень живо и остроумно, иногда даже в лицах... В

конце своего вдохновенного монолога он воскликнул:

— Старик Руссо очень мудро заметил, что гражданское мужество встречается в нашей жизни куда

реже, чем мужество воинское. За идею, братцы, надо драться не только на поле боя, но и в нашей

буче, боевой и кипучей... — Он помолчал и грустно покачал головой: — Мы тоже в этом грешны. Ох,

как грешны. — Вдруг он вздрогнул, посмотрел на часы и вскочил с кресла:

— Ого-го! Извините, друзья хорошие, но я здорово зарапортовался. А ведь мне сегодня ночью

дежурить в редакции. "Правда" — превыше всего!

Кольцов стал торопливо прощаться, пожимая всем руки:

— Оревуар! Ауф-ви-дерзейн! Адьос!

Виктор решил проводить его до машины. Они вместе добежали до гаража, Кольцов сел за руль,

опустил ветровое стекло и протянул руку:

— До свидания,

достопочтенный Витька Франклинович. Сооружай свои громоотводы и вырывай скипетрыу

тиранов! В следующий раз я обязательно расскажу тебе о своем друге старике Тюрго. Будь здоров и

не кашляй...

* * *

Вскоре Михаил Кольцов .уехал в Испанию и Виктору больше никогда не довелось увидеть

полюбившегося ему дядю Мишу. .

* * *

Георгий Николаевич Дружинин уже полтора года был директором завода. Он был поглощен

работой. Целые дни, а нередко и выходные, проводил на заводе. Это отвлекало его от тягостных

мыслей. Аресты не только продолжались, но приобретали еще более массовый характер. "Когда же

окончится эта страшная вакханалия? — мучительно думал Дружинин, — ведь если Сталин поставил