чуть-чуть не весна: небо такое безоблачное^ такое голубое, в окна заглядывает веселое

солнце, которому я рад, как муха, всю зиму проспавшая мертвым сном и теперь

начинающая понемногу оживать и расправлять свои помятые крылья...».

Никакой интимной тайнописи между строк здесь нет, однако сердце его открыто,

оно бьется по-юношески неистово и свято.

«А что же стихи? — спросит искушенный читатель. — Где его любовная лирика?

Та кая, .как у Пушкина, Тютчева, Аполлона Григоръева...».

Его любовная лирика как таковая не состоялась — не будем говорить об

«альбомных побрякушках» и случайных полуудачных вещах. Кто знает, улыбнись ему

судьба, может быть, его муза запела бы и светлую любовную песню. Ведь было же ее

обещание:

Как мне легко, ка« счастлив я в тот миг, Когда, мой друг, речам твоим внимаю И

кроткую любовь в очах твоих, Задумчивый, внимательно' читаю! Тогда молчит теска в

76

моей груди И нет в уме холодной укоризны. Не правда ли, мгновения любви Есть

лучшие мгновенья нашей жизни1

(«Как мне легко, как счастлив я в тот миг..»)

Или вот стихотворение, отмеченное придирчивым Добролюбовым «даже недурно»

и ставшее известным романсом Н. А. Римского-Корсакова:

В темной чаще замолк соловей, Прокатилась звезда в синеве; Месяц смотрит сквозь

сетку ветвей, Зажигает росу на траве.

...19 апреля 1861 г., в ясный солнечный день, он провожал Наталью Матвееву домой

и тогда же вспоминал длинную, покрытую пылью улицу, некстати попавшую им навст-

речу «несносную» даму, ворота, подле которых он стойл с поникшей головой. Вечером

того же дня родилось стихотворение, единственное ей посвященное, если не считать

еще одного экспромта, которому он не придавал никакого значения. Стихотворения

этого он не отдавал в печать, так как видел в нем лишь свое, личное, нечто вроде

записки на память:

На лицо твое солнечный свет упадал,

Ты со взором поникшим стояла; Крепко руку твою на прощанье я жал,

На устах моих речь замирала.

Я не мог от тебя своих глаз отвести,

Одна мысль, что нам нужно расстаться,

Поглощала меня. Повторял я: «Прости!» — И не мог от тебя оторваться.

Последняя строфа напоминает внезапный, крик среди ночи:

Догорела свеча. Бродит сумрак в углах,

Пол сияет от лунного света; Бесконечная ночь! В этих душных стенах Зарыдай, —

не услышишь ответа...

(Н. А. Матвеевой)

Ответ он услышал. 7—8 мая Иван Саввич обещал непременно приехать на хутор

Высокий, чтобы просить руки Натальи Антоновны. Щюговорился о своих радостях й

надеждах только одному «поверенному», Ивану Ивановича Зиновьеву, близко к сердцу

воспринявшему приятную новость.

А что же она? Письма ее к Никитину не сохранились. Позже, когда история эта

завершилась, она приоткрыла тайну одному из друзей Ивана Саввича: «...все прочие

предполагали хорошее знакомство — не более. Да я-то знаю, что вышло бы из его

поездки к нам в мае 1861 г.». А. С. Суворин 27 декабря 1861 г. писал де Пуле: «Она

любила Никитина, и очень любила; в последнее время и его чувство сильно

перетягивало на сторону Матвеевой... — он сознавался мне в этом».

крестьянское счастье

В одном из писем к Н. А. Матвеевой Никитин признавался, что благодаря встречам

с ней он стал похож на человека, «который после долгого заключения в душных и

темных стенах вышел, наконец, на свежий воздух и спешит наглядеться на синее небо,

на широкое поле, цветы и деревья».

Несколько иные обстоятельства заставляют вырваться на простор героя

никитинской поэмы «Тарас», но между ним и его создателем есть одно внутреннее

родство — ^ечта о счастье.

«Мне тесно тут», — говорит крестьянин Тарас, покидая сумрачный дом, где отец

«называл наукой кнут», где мать представляла забитое испуганное существо. «Я с горя

тут изныл», — бросает он в другом варианте поэмы, отправляясь в чужие дали. Герои

этот — не ленивец, не пьяница, не сребролюбец; его гонит из родной деревни тоска по

вольной жизни, стремление увидеть такую землю и таких людей, чтобы душа пела:

А радости?; иль.нет их в темной доле,-