кабалы привели его к топору:

Падает презренное тиранство, И цепи с пахарей спадут, И ты, изнеженное барство,

Возьмешься нехотя за труд.

Мужик — теперь твоя опора, Твой вол — и больше ничего — Со славой выйдет из

позора, И вновь не купишь ты его. Уж всходит солнце земледельца!. Забитый, он на

месть не скор; Но знай: на своего владельца Давно уж точит он топор...

(«Падет презренное тиранство...»)

В наследии поэта эти бунтарские строки не являются неожиданными, они

подспудно созревали в его «Мщении» и в других ранних произведениях. Уже в одном

из вариантов стихотворения «Светит месяц в окна...», названного литературоведом Б.

Л. Модзалевским «прекрасной пьесой», содержалось грозное предвещение:

Долго ли томиться? Слез в очах не реки. — Грянь ты, горе, громом, Упокой навеки!

От* скорбной мызди о мужицкой безысходности до призыва к топору исторически

пролегло не так уж много времени — каких-нибудь лять-шесть лет. Никитин трезво

смотрел на покорную «крещеную собствейность», на «наш бедный труженик-народ»:

«В печальной доле хлебу рад, Ты мимо каменных палат Идешь на труд с тупою думой,

Полуодет, полуобут, Нуждой безжалостно согнут. .» И хотя.гражданское созревание

поэта росло быстро, чему в немалой степени способствовала сама накалявшаяся

общественная атмосфера накануне 1861 г., он видел, как рано еще пахарю ДО

осознания своей силы:

Все суета!., махнем рукою.. Нас чернь не слушает, молчит Упрямо ходит за сохою И

недоверчиво глядит.

(«Теперь мы вышли на дороги..,»)

Но поэт уже отлично понимал, что «Русь болеет», и ставил беспощадный

социальный диагноз этой болезни:

Нет в тебе добра и мира, Царство скорби и цепей, Царство взяток и мундира,

Царство палок и плетей.

(«Тяжкий крест несем мы, братья..:»)

Эти стихи, как и «Постыдно гибнет наше время!..», появились в печати спустя

почти полвека после смерти Никитина (хранились в архиве потомков Н. И. Второва) и

произвели переворот в осмыслении гражданской направленности его поэзии, истоков

ее рождения, В этих бесцензурных произведениях были замечены рылеевские

тираноборческие.мотивы. Так, в «Исповеди Наливайко» К. Ф. Рылеева читаем:

72

Еще от самой колыбели К свободе стра,сть зажглась во мне; Мне мать и сестры

песни пели О незабвенной старине.

Автор стихотворения «Постыдно гибнет наше время!..» до-своему

переосмысливает эти строки, превращая их в вызов раболепствующим современникам:

Не мстить нас матери учили За цепи сильным палачам — Увы) бессмысленно

водили За палачей молиться в храм!

Про жизнь свободную не пели Нам сестры... чет! под'гнетом зла Мысль о сврбоде с

колыбели Для них неведомой была!

Подобные сравнительные параллели можно продолжить Есть и иные версии.

Например, современный исследователь Юрий Прокушев в том же стихотворении

усматривает идей но-художественное созвучие с лермонтовским «Печально я yen1ляжу

на наше поколенье...». Вернее говорить о комплексной внутренней связи никитинских

антикрепостнических произведений с близкими ему по мироощущению сочинениями

Пушкина, Рылеева, Лермонтова.

Все отмеченные здесь и многие другие стихотворения Никитина прошли цензуру, а

многие его смелые замыслы погибли уже в колыбели поэтической фантазии. Однажды

он с горькой иронией признался: «Ах, если бы я дал волю своему перу, клянусь Богом,

огонь брызнул бы из этих строк!., но., довольно, почтеннейший Иван Саввич,

довольно! — слу-шаю-с!» В письмах Никитина к друзьям нередки оглядки на цензуру,

возмущение ее бесчинством, беспокойство по поводу прохождения стихотворений

через казенные чистилища.

Впервые цензурное пугало появилось перед Никитиным— возможно, и неведомо

для него— в 1854 г., уже в самом начале литературного поприща. Тогда министр на-

родного просвещения А. С. Норов выразил «неудовольствие» одному из надзирателей

по поводу появления в журнале «Москвитянин» стихотворения «Певцу».

Увечью подверглись обличительные строфы о положении русского крестьянина,