известное «Новое время», станет крупнейшим издательским воротилр^щщлионером. А

ведь когда-то, добираясь пешком из cejf§ -$€Йгорода, он бережливо перекидывал через

плечо ботинки, чтобы их не бить понапрасну...

68

Для контраста судьбы А. С. Суворина еще одно высказывание о нем: «Человек он

гнилой и между нами, кроме гнили и ржавчины, другого следа по себе не оставит. Мог

ли Никитин, так его любивший, предполагать это». Даром

4"ваказ 819 97.;;

провидца М. Ф. де Пуле на обладал, но в данном случае! (а это его слова) попал, как

говорится, в самое нутро. В последние годы оно «просвечено», но явно недостаточно:

есть попытка восполнить этот пробел в США (книга Эффи Амбер «Карьера Алексея

Суворина»), однако до полного его портрета еще далеко.

Нас эта противоречивая фигура интересует в ту пору; когда она появилась перед

Никитиным в 1859 г. СуворШ вспоминал: «Около М. Ф. де Пуле группировался неболь-

шой литературный кружок, в котором участвовал поэт Никитин, с которым я дружески

сошелся и виделся почти ежедневно в его магазине, заходя туда с уроков, а раза два в

неделю, когда уроки были до обеда и после обеда, жена приносила мне обед в его

книжный магазин, так как квартира моя была очень далеко от центра города...»

Суворин не только читал в книжной лавке интересующую его литературу, но и

приносил ее хозяину запрещенные издания — герценовские «Полярную звезду» и

«Колокол». Здесь родилась идея выпуска литературного сборника «Воронежская

беседа». Душою этого необычного для провинции предприятия были де Пуле и

Никитин. Первый писал для него статью об А. В. Кольцове, второй «Дневник

семинариста» и поэму «Тарас». А. С. Суворин создавал свои первые крупные вещи —

повесть «Черничка» и рассказ «Гарибальди», вскоре заставившие говорить об их авторе

как о подающем надежды писателе.

Суворину были не безразличны заботы поэта о своем магазине, ему часто

представали будничные сценки торговли. Одну из них он описывал так: «Вы

Никитин?» — спрашивали его, пристально оглядывая... с головы до ног. — Я-с, —

отвечал он обыкновенно. — «Ммм... да-сч.. Скажите... стихи-то это вы пишете? Вот это

стихотворение (господин называл) как хорошо!» — Не думаю-с, — отвечал Никитин:

— оно довольно пошло. — «Что вы — помилуйте!.. Могу вас уверить...» и так далее в

том же роде. Часто случалось, что после подобного выступления господин вынимал из

кармана тетрадку своих собственных стихов и, мало заботясь о том, приятно ли их

слушать Никитину, начинал обыкновенно декламировать по целым часам...»

Покупатели угощали поэта местными новостями: в Воронеже танцует «чудо природы»,

знаменитая мексиканка Юлия Пострана, лицо и тело которой покрыты, густыми

волосами, на театре прескверно поставили «Гам-лёта», в городе вышел первый номер

журналу «Филологические записки»— невидаль не только для провинции,

даже и для столиц, к несчастью для здешних барышень «ушла артиллерия»,

купечество готовится открыть на площади памятник И. А. Придорогину...

Никитин реагировал на происходящее спокойно-иронически. Вот Иван Иванович

Зиновьев опубликовал (под псевдонимом) в «Русском слове» статейку, где, между

прочим, говорится о пышном бале купца Петрова, данном до случаю свадьбы

его..сына. Подписчики никитинской читальни рвут из рук сенсационный номер

журнала. «Как!!! целое сословие марать!!! — комментирует скандал в купеческом

семействе Никитин. — Нет, врешь, г. сочинитель, ты, брат, не прячься, а выходи на

свет, мы тебе покажем зорю». — О глушь, родимая глушь, как ты похожа на дождевую

стоячую лужу, — с горечью улыбается Иван Саввич, — посмотришь — в ней

отражается и небо и красноватое облако, но стоит только плюнуть в эту покойную,

сонную воду — все пропало, и начнет подниматься кверху всякая дрянь».

Поэт на собственном опыте часто убеждался в непредсказуемости агрессивного

поведения не только здешних обывателей, но и просвещенных администраторов. В

апреле 1860 г. затеял он с де Пуле публичное чтение в пользу нуждающихся