Казалось, лужица растеклась до размеров сначала солидной лужи, потом небольшого озерца, а потом большого озера, где яркими цветными вспышками замелькали картинки. Вода стала экраном, где Пашка видел разное. Вот белый дождь лепестков – или это первый снег? Вот ритуальные узорные чаши с чем-то густым и алым, очень похожим на кровь, вот короны – с виду небольшие, но безумно тяжелые, древние, с пылающими, как сердца, пурпурными камнями, которые, казалось, жгли темя… Вот кто-то черный несется по деревням и городкам, скрыв лицо капюшоном, пугая заблудших путников, с призрачным отрядом за спиной, все на вороных жеребцах с пылающими глазами… Вот рвут на куски кого-то несчастного собаки с огненными пастями…

Ветер выл в эту осеннюю ночь особенно страшно, и собаки выли с ним в унисон, и кричало воронье, по болотам живыми сгустками теней носился ледяной холод, торфяные лощины дышали ужасом, крыши деревень гнулись под лунным светом, который стал вдруг тяжел, невыносимо тяжел – и ослепительно бел и остер, как лезвие ножа. То и дело в тех местах, где проносилась охота, фонтаном брызгал красный сок.

Все в эту ночь жило и боролось за жизнь, даже то, что было давно мертво. Все кричало, злорадно или же на последнем издыхании, хищно или задушенно. Ветра пели, луна качалась в небе, как белый фонарь, почти дребезжа, духи текли из потустороннего мира в людской мир нескончаемым злым потоком, и каждому из них была нужна жертва, а вместе с духами вынесло из чужих миров в деревни и города всех тварей, какие только там обитали. И одни из них веселились, вторые – предавались похоти, третьи – пугали и забавлялись, четвертые – навешивали чары и заключали сделки, а пятые – убивали, не отставая от духов и призраков.

Кое-кто из людей навсегда уходил после этой ночи в лес – мысли им выжигало, застывала их память, взгляды становились как ртуть, они спали под корнями поваленных деревьев, ели мед и ягоды, завороженно слушали крики птиц над зыбью ночных болот, и рано или поздно их прибирали к рукам лесные духи. Кто-то же больше не мог никогда спать ночами, мучаясь видениями встреченных наяву кошмаров. Кое-кто навсегда грезил красотой ведьм, посетивших его в эту ночь, принимая магию за бессмертную любовь и мучаясь до самой могилы неизбывной тоской…

Тут что-то стукнуло в лесу, и мигом исчезла вся охота, отряд растворился в ночи, помчавшись дальше, собачий вой раздавался уже издалека, а Пашка стоял перед черным человеком на поляне, как на освещенной театральной сцене.

– И так далее, и тому подобное, – сказал Корвус.

– Это был ты? – прошептал Пашка, тыча пальцем в уже ставшую совершенно обычной лужу. – Там, в капюшоне, это был ты?

Корвус отмахнулся, нетерпеливо пожал плечами.

– Какая разница? Все хорошо веселятся в эту пору.

Тут Пашка почувствовал тошнотворную слабость в ногах. Ему нестерпимо захотелось присесть рядом с Корвусом на крыльцо, но он не решился и опустился прямо на землю. Лужа исчезла, даже особой сырости на ее месте не наблюдалось. Да и луна светила уже не так жестоко. Вполне можно было терпеть, не обмирая от ужаса.

Только вот Корвус смотрел на него уж слишком задумчиво, прикусив какую-то соломинку.

– Тебе плевать на правила приличия, я понял, – сказал Пашка. – Но хватит сверлить меня взглядом, у меня дырка во лбу скоро появится. Дальше-то что?

– Все же удивительно, какие случаются совпадения, – почти проворковал Корвус, и вот это Пашке ох как не понравилось.

Да уж, Крымский. Похоже, все-таки тебя сожрут.

Пашка вздохнул и пошевелил носками кроссовок жесткую жухлую траву. Ума на какой-то хитрый поворот ситуации не хватало.

– Сыграем? – вдруг встрепенулся Корвус, выпадая из задумчивости. – Смысл же в этом, не так ли? Что может быть увлекательнее?

– Во что? – мрачно спросил Пашка. – Надеюсь, не в хоккей на траве и не в баскетбол? У меня не очень хорошо с физическими реакциями.

– О нет, у нас своя игра. Очень простая. На первый взгляд, конечно. И пойдем в дом, а то простынешь еще, дитя человеческое.

Пашка с изумлением на него взглянул.

– То есть то, что я могу здесь бесследно сгинуть в эту ночь, никого не волнует, зато волнует, не отморожу ли я задницу? Тебе надо поработать с приоритетами, чувак.

Но Корвус его не слушал – он уже отворил тяжелую дверь и теперь картинно протягивал руку, приглашая Пашку войти внутрь.

***

Потолки в доме были очень высокими и когда-то красиво отделанными, по углам и сейчас сохранились остатки резных карнизов. В основном все было застлано сажей, везде царила разруха, но в подобии столовой, куда привел Пашку Корвус, даже уцелело подобие люстры на длинном шнуре, звеневшее подвесками под порывами ветра. Стекла в окнах, конечно же, были повыбиты, а рамы покосились. Зато имелись массивные стулья и большой круглый стол, явно принесенные сюда уже после пожара.

Корвус потер руки с какой-то мальчишеской радостью и уселся за стол. Люстра над ним зажглась оранжевым без всякого внешнего участия, а потом и вовсе снялась со шнура, проплыла над головой мага и опустилась на стол по его правую руку.

– Ну что же стоишь? Прошу, – понукнул Корвус.

Пашка обреченно опустился напротив него на стул. Он никогда не считал себя особенным любимчиком судьбы, но сегодняшняя ночь – это, было, пожалуй, уже слишком. Хотя дуракам ведь везет, вроде так говорится? А он этим вечером явно примкнул к их рядам.