– Господь всемогущий, – потрясенно прошептал Коллинз, завороженно глядя вокруг. – Не может этого быть… Не может быть!

Однако дерево пылало, как самое прямое доказательство, пока с неба не обрушился ливень невероятной силы, который погасил пламя, но зато заволок все вокруг сплошной пеленой. И эту мрачную пелену по-прежнему рассекали молнии, словно кто-то большой периодически с яростью чиркал огромной спичкой. С треском обламывались сучья, листья несло потоком воды, обуглившаяся крона сиротливо чернела в сизом сумраке, и в окна бара заливались маленькие водопады …

Том стоял и впитывал бурю всем своим существом, чувствуя, как проникает в него что-то невыразимо древнее и родное, неизъяснимое. Он точно возвращался в колыбель, в родную стихию, в те времена, когда вещи и явления имели другие значения, другие имена. Вернулась магия мира, такого мертвого и пластмассового еще несколько мгновений назад…

Кто такой был этот Том Коллинз? И был ли он на самом деле? Его личность еще тлела, но почти истаяла под напором – нет, под коварным объятьем – другой личности, вечной и неизбывной. Том пока не был с ней знаком, но она заполняла его – каждую клетку, каждый волосок, будто каким-то сладким ядом, ядовитым счастьем, и он смеялся во все горло.

Сзади слышался какой-то грохот, уханье и голоса, визгливые, как у древних старух, но Тома они больше не пугали. Он не оборачивался, не дрожал, он стоял и с тихой улыбкой смотрел, как поднимаются в воздух камни неметона. И никаких раскопок не понадобилось, думал Том остатками человеческого разума. Каким же надо было быть глупцом, чтобы думать, что понадобятся кирки и лопаты.

Камни некоторое время кружились в воздухе, внося свою лепту в танец ветра, дождя, мечущейся сорванной листвы, но потом все стихло, и Том увидел грубую арку, сложенную из опустившихся друг на друга камней. Трискелион на груди накалился, но кожи не обжигал, а татуировка молчала, словно ее затушили навсегда.

Том улыбнулся и шагнул во врата.

Глава 8

Обернувшись, он моргнул – хотя и готов был к перемене пейзажа, все же исчезновение бара и поселка за спиной заставило спину покрыться мурашками.

Впереди лежали сумрачные холмы, освещенные зеленоватым, призрачным светом, и тянулись они по одной линии, насколько хватало глаз. За холмами в некоторых местах просматривалась серебряная гладь озера, сияющего, как инопланетное зеркало, но оно лежало далеко, очень далеко. В воздухе без всякой опоры плавали и кружились белые и розовые огоньки. Откуда-то доносилась музыка, словно кто-то нежно играл на свирели. Правда, иногда свирель фальшивила, и тогда ее звуки когтями царапали по ушам и по сердцу.

Прямо перед ним стоял большой каменный дом – очень старый, но добротный, как сейчас бы сказали, «с подражанием готике» – под крышей виднелись круглые слуховые окошки, готические витражные розы. Дом странным образом был окружен отдельным сиянием, словно его обливало специально для него низвергавшимся с неба винным закатным светом, каким-то лихорадочным, слегка безумным. Кроме того, был опоясан садом – старым и запущенным, где полно было покрытых мхом кочек и странных камней, в которые Коллинз почему-то вглядываться совсем не хотел.

Умирающее солнце заливало все вокруг дрожащими лучами, и от этого листва яблонь казалась на просвет выточенной из янтаря, а ветки – выкованными из меди. Деревья и трава под ними были усыпаны налитыми пурпурно-зелеными яблоками.

Ближе к дому, во дворе, стояли три большие деревянные кадки, доверху заполненные дождевой водой, в которой тоже плавали яблоки, словно живые, колышась под порывами ветра. К одной из кадушек Том все же присмотрелся и тут же пожалел об этом: там, среди яблок, плавала женская голова, волосы вились черными водорослями среди глянцевых яблочных щек. Вдобавок голова вдруг открыла глаза и залихватски Тому подмигнула.

– Поприветствуй сестрицу, что же ты стоишь, как истукан, – насмешливо сказал кто-то сбоку, и Коллинз поднял голову.

Перед ним выстроились в ряд три молодые девушки в длинных черных бархатных платьях – весьма поношенных, украшенных пожелтевшими, видавшими виды кружевами. Вообще, создавалось ощущение, что платья всем девицам не по размеру – одной велико, второй мало, у третьей рукава едва доставали до косточек запястий, так что руки казались излишне длинными. Девицы еще и причесаны были еле-еле – густые и пышные (рыжие у всех трех) волосы так и норовили вырваться из-под небрежно воткнутых в прическу шпилек.

Одна в руках держала крошечного козленка, ослепительно белого, с длинными прозрачными розовыми ушками, которые были, кажется, длиннее его узкой мордочки. Юбку ее задумчиво жевал еще один козленок, тоже белый, но постарше, и можно было разглядеть, как из его курчавой шерстки пробились уже два недлинных рожка.

– Встречаете с почестями? – попробовал улыбнуться Том.

– Я думала, он будет постарше, – как-то лениво и скептически сообщила одна из девиц другой.

– Зато смотри, какое фарфоровое личико, – заметила вторая. – Его словно бы лепили две лисы, такая лукавая острая мордочка.