Такой мутный сентябрь. Начиная с этой гребаной поездки в Китай, и что Имсу приспичило тащиться именно в Китай? Съездил бы привычно в Европу или наконец-то в Самарканд, давно ведь хотел. Смешно, изучил почти весь Ближний Восток, а в Узбекистане не был ни разу.

Пока Пашка включал чайник, поджаривал тосты, разогревал овощное рагу, Имс пошел в ванную и снова пригляделся к татуировке. Сейчас она казалась мирной – обычная тату, только очень тонко прорисованная. В затылке поселился противненький нервный озноб – не оставлял даже в собственной безопасной квартире. Имс сел за стол, потирая шею, не мог сосредоточиться ни на одной мысли, в голове кипел суп.

– Ты какой-то странный сегодня, пап, – заметил Пашка. Он смотрел возбужденно, непрерывно вертел в пальцах вилку. – И все эти вопросы про дни безвременья … Что-то нехорошее творится, скажи честно своему проницательному сынишке? И если это проблема, проблемы для того и существуют, чтобы кто-то их решал, ведь так? Хотя я, конечно, придерживаюсь принципа, что проблема рассосется сама собой, если на нее не смотреть, но признаю, что не все проблемы такие, и Самайн, папа, меня очень напряг, если честно, поскольку ты будешь очень ржать, но к этой мистике я отношусь очень серьезно…

Имс усмехнулся.

– Ну давай рассказывай, я же вижу – тебя распирает…

Пашка выпучил глаза, нарочито надул щеки, шумно выдохнул и затараторил.

– Вообще-то, Самайн – это кельтский новый год. Он означал начало зимы. И получается, что Самайн как бы соединяет две половины года, темную и светлую. И вот эти дни праздника не входят ни в тот, ни в другой год, потому и называются Дни Безвременья.

– Дни Безвременья, значит? – живо заинтересовался Имс.

– Считается, что в эти дни, – взволнованно поведал Пашка, запихивая в рот сразу охапку картофеля фри, принесенного из «Макдональдса», – стирается граница между мирами. Типа в ночь Самайна раскрываются волшебные холмы, и в мир людей проникают духи, фэйри и прочие монстры. Еще вроде бы именно на Самайн происходили всякие гигантские битвы – например, погиб один очень известный у кельтов чувак, звали его Кухулин, похоже на «выхухоль», поэтому я хорошо запомнил… Ага, и в эти дни фэйри, их еще звали ши, могли жениться на людях. М-м, что еще? Ну, в Самайн делили собранный урожай, жертвы приносили …

– Человеческие?

– Ну… Разные есть версии. Сначала, думаю, и людей резали вместе со скотом и овощами.

– А в жертву приносили жрецы?

– Друиды, – растянул лицо в ухмылке Пашка и затолкал между пухлых губ еще горсть картошки. – Думаешь, откуда я это все знаю? Все та же тема. Крестьяне приносили всякие овощи и фрукты друидам, те творили разные обряды, гадали на костях животных, кидая их в огонь. Самый главный смысл был в том, чтобы выпросить что-нибудь у самих ши – богатство, жену там или мужа, здоровье, исполнение желаний…

– И те соглашались? – удивился Имс.

– Ну да, но взамен люди давали им обеты – гейсы. Гейс – это табу на что-то, запрет. Если ты нарушил гейс, то в Самайн умирал, отдавал жизнь ши.

– Ну ладно, шкурный интерес людей мне понятен, но духам-то это зачем?

Пашка покончил с картошкой и приступил к исполинской чашке сладкого какао. На вопрос Имса он пожал плечами.

– Им зачем-то нужны были люди. Этого я не знаю. Зачем нас регулярно похищают пришельцы? Для экспериментов? Пытаясь создать новую совершенную расу? Перенять навыки вязания крючком?

– Да ну тебя. Про гейсы я почитаю, будем считать, ты меня не на шутку увлек. Передавай привет новому учителю. Или прислать ему цветы?

– Этот номер не пройдет, пап, Глобус окончательно скатился в духовность и попытки флирта не оценит.

– Ну и ладно, нашим легче. Кстати, о монстрах – ты, кажется, скачал восьмой сезон «Сверхъестественного»?

Пашка скатился со стула, едва не уронив уже пустую чашку.

– О боже, да! – донеслось из гостиной, и следом почти неслышно зашуршала, включаясь, плазма.

***

Британский музей с самого первого дня создания стал отдельной Страной Чудес со своим зазеркальем, монстрами, рыцарями, безумными шляпниками, белыми кроликами, наивными девочками, бродившими по заброшенным садам, и хитроумными карточными играми. Прижиться здесь во все времена было непросто, а директорствовать – еще труднее.

Коллинз отлично знал процедуру назначения директора музея – он избирался советом попечителей из двадцати пяти человек, из которых, в свою очередь, одного назначала королева, пятнадцать – премьер-министр, четверых – министерство культуры, а пятерых – уже сам совет. Далее директор предлагал стратегию развития, совет ее утверждал и следил за тем, как она претворяется в жизнь.

Алан Вейк, великий и ужасный, занимал должность директора уже пятнадцать лет и, похоже, покидать ее не собирался. Он пребывал в незыблемой уверенности по поводу собственной персоны, что лучшей кандидатуры на сей пост быть не может, – и гипнотическим образом внушал это даже монструозному попечительскому совету.

Раньше Вейк занимал пост директора лондонской Национальной галереи, а попутно вел искусствоведческие передачи на BBC. Перспектива оставаться повелителем музейных ценностей еще столько же, сколько он уже находился на должности, для Вейка действительно была велика.