Смотрелось даже красиво. Имс мог бы и сам такую набить. Только вот в голову не пришло. Да еще и эффекты какие – Имс присмотрелся. Прямо Брэдбери, человек в картинках.

Лицо в зеркале заострилось, а глаза застекленели, остыли. У Имса всегда становились абсолютно прозрачные глаза, когда он злился. А сейчас он сильно злился.

Непонятно, как, но, похоже, ему удалось вляпаться в самое гнусное дерьмо из всех мыслимых. Стать жертвой магической секты или что-то в этом роде. Кто-то за ним следил – и кто-то без его ведома набил ему татуировку с невиданными свойствами, меняющую очертания и цвет.

Или же она менялась за счет настоящей магии.

«Серьезно, пап? Магия?» Так бы спросил Пашка.

Имс вспомнил некоторых странных старух, что ему приходилось видеть в Момбасе, и сплюнул уже не со злостью – с ненавистью.

Доигрался, Имс. Ты доигрался.

Глава 5

По дороге домой Имс, кажется, вспоминает.

Вернее, понимает, что как раз и не может вспомнить какую-то часть той игры в монастырском саду, когда в глазах рябило от черного и белого, а напротив нелепым чучелом покачивался старик-тибетец.

В памяти скользят призраки всевозможных баек про кицунэ, и Имс снова сплевывает. Ну вот чего-чего, а китайского или тибетского следа в его биографии точно не наблюдалось. Какого, спрашивается, хрена лысого?

Он думает, вываливать все это на Пашку или еще рано. Но Пашка решает все за него, когда пулей выносится в коридор, заслышав звук поворота ключа в замке, и, пока Имс снимает свои пижонские туфли, успевает развить с десяток теорий.

– Зачем тебе понадобился Самайн, пап? На твоей нынешней работе приносят человеческие жертвы?

– Еще как, ты даже не представляешь, в каких количествах, – соглашается Имс. – Слушай, энциклопедический ум, а этот твой Самайн никак не связан с китайским фольклором?

– Ну, – тянет Пашка, – разве только на каком-то глубинном уровне. Честно говоря, я не любитель восточной культуры, ну, если, конечно, не считать, что мы со Стасом коллекционировали раньше нефритовых лягушек, не из настоящего нефрита, понятное дело, но имитирующих настоящий нефрит, со смыслом, насколько это вообще применимо к лягушкам размером с ладонь….

– Короче, нет связи? А с деревьями? Связан Самайн с деревьями и растениями?

Ибо новая татуировка, украсившая грудь Имса рядом с сердцем, несомненно, растение.

Пашка внезапно расплывается.

– Ты просто не представляешь, как тебе повезло, что у тебя есть я. Конечно, безусловно, вне всяких сомнений!

– Это праздник урожая?

– Вот сейчас ты невероятно сильно оскорбил и унизил древние могущественные силы, пап, – сокрушается Пашка, и темные глаза его, похожие на переспелые вишни, искрятся от смеха.

Имс любит своего сына. Только ради него он готов скрутить голову любой ведьме, совсем как сами ведьмы на темных жарких улицах скручивали головы курицам и в дурном экстазе вымазывались в их крови, чтобы вызвать дьявола.

Имс не хочет это вспоминать. Не хочет, чтобы что-то подобное врывалось в его жизнь. Он вообще не хочет снова погружаться кровь, он хорошо знает ее ржавый вкус и соленый запах, знает, что, стоит ей появиться, ты уже по уши в красной, липкой ее грязи. И сложно отмыться.

Иррационально Имсу кажется, что знание уже существует внутри него, в самой его ДНК, и надо только чуть-чуть себя подтолкнуть, чтобы все понять. Но что-то не складывается, и вот он опять в самом начале пути.

***

С его последнего нелегального, неофициального задания, когда он уже давно якобы завязал с разведкой (но с разведкой не завязывают), прошло всего-то четыре года. Потом он очень попросил, подкрепил просьбу некоторыми аргументами, и его больше не трогали. Ну, все до поры до времени. Хотя спокойствие стало слишком призрачным, когда на глобусе вновь запульсировали, закровоточили Бенгази, Каир, Багдад, Бейрут. Горячие, странные города, где Имс всегда чувствовал себя, как рыба в воде. Почему он там не остался? Его до сих пор мучила тоска.

Да, впрочем, понятно, почему.

Где-то там темнота падала мгновенно, как бархатный занавес, одним неразличимым движением, а вдоль дороги бродили худенькие фигуры подростков с крохотными жаровнями местного быстрого питания – кукурузы, запекаемой на углях. Кучки малиновых углей казались горками старых рубинов – и казалось, что тут и там в черном вакууме парят драгоценности, словно сокровища древних царей. А здесь небо сначала серело, потом синело, потом становилось фиолетовым и только потом черно-синим, полным электричества и неона.