— Ты греть обещал… — почему-то смущенно шепнула я, хмурясь.

— Так я и грею, — тоже шепотом усмехнулся он.

— Я ТАМ не замерзла, — обиженно буркнула я, слушая себя со стороны, и поняла, что опять включаю «малолетнюю дуру».

Элгар повернулся на спину, отпуская меня, и устало фыркнул, глядя в замшевый потолок.

— И откуда в тебе такая стойкая уверенность… — вслух подумал он.

Я заинтересованно обернулась, тоже перекатываясь на спину.

— В чем?..

— В моем благородстве, — парень повернул голову, встречаясь со мной взглядом, — Откуда ему взяться… в «бездушной циничной твари»?

Он говорил без улыбки. Еще минуту назад я бы нашла, что ответить, но сейчас его слова действительно заставили меня сомневаться. Стало очень неуютно. И, хотя Эл перестал ждать ответа и вновь уставился в потолок, мне захотелось отстраниться. Я отвернулась в свой угол, зябко кутаясь в шкуру. Хотелось накрыться с головой, как в детстве, когда летней ночью фонари из парка за окном бросали на стены моей комнаты подвижные тени, подобно пляске ведьм на дьявольском балу. В детстве этот прием спасал от «чудищ», посягнувших на мое спокойствие. Но сейчас… меня не спасла бы ни шкура, ни бетонная плита, если бы зверь пожелал вернуть свое самолюбие. Но ничего не происходило, что подтверждало мои робкие надежды — оно в нем все-таки есть, это пресловутое благородство. Просто сам Эл, кажется, не слишком этому рад.

— Ты не такой… — не открывая глаз, выдохнула я с грустной улыбкой.

— Что?.. — сердито переспросил он громче.

— Ты… не бездушный, — уже с некоторой опаской выпалила я, — И даже не циничный, потому что… оказывается, можешь любить.

— Что ты несешь? — растирая виски, приглушенно прорычал он.

«Зацепила за живое? Так тебя это бесит?.. Ну что ж… получай!»

— Ты ведь… любишь ее?

— У-на… — предупредительным тоном протянул Элгар.

— Что? — из последних сил удерживая ровное дыхание, выпалила я, — Ты убьешь меня за то, что я говорю это вслух?.. Но ведь это — правда.

— Это… прежде всего — не твоего ума дело!

Я возмущенно фыркнула, но замерла, чувствуя, как холодок пробегает по телу. Словно сотни игл остриями коснулись меня, и, если я шевельнусь или подамся назад, они вопьются мне в кожу одновременно, смертоносно, прошьют насквозь!

— Пр-рости, — стараясь не двигаться, всхлипнула я, широко распахнутыми глазами таращась в черный бархат навеса.

Иглы отступили, и за спиной стало заметно теплее. Но Эл подтянулся на руках, расшатывая кибитку, и выскочил наружу без каких-либо комментариев.

Еще несколько минут я боялась пошевелиться. Настолько реалистичным было это ощущение, что в сознании отпечаталось надолго, как светящийся предмет на сетчатке глаза. В кибитке было светло. День в разгаре, солнце в зените. На поляне слышны голоса. О том, чтобы снова уснуть, уже не шло и речи. Помимо холода и жесткости разоренной лежанки, послевкусие от ссоры с Элом тяготило сердце. Растирая глаза, я выползла из кибитки. Свесила ноги на облучок, к груди прижимая самую большую шкуру, из тех, что остались. Картина, представшая передо мной, в момент разметала остатки сонливости. Вокруг костра по-прежнему лежали дневушки, а вот волки несколько видоизменились. И, если природную форму Аксан называл третьей, то сейчас это была вторая, боевая. Полу-волки, полу-приматы в совершенно людских, непринужденных позах развалились кто на лапнике, кто прямо на снегу. Чуть в стороне, в темно-бордовом ореоле валялась груда обглоданных ребер, над которой торжественно возвышался череп с ветвистыми рогами. Да простит меня моя мама, я выругалась в сердцах, утыкаясь лицом в ладони. Весь этот паноптикум выглядел настолько вычурно и нарочито, будто волки решили испытать мои нервы на прочность. Особенно груда костей. Словно ее кто-то долго и заботливо собирал. «Отморозки… — фыркнула я, — Детский сад, ей Богу!» Волки притихли, наблюдая за мной, но я никак не отреагировала, не доставила им этого удовольствия. Тогда на поляне, в полнейшей тишине раздалась забористая отрыжка.

— Дебилы… Все, с меня хватит, — я вскочила, накидывая на плечи шкуру.

Волки ржали, катаясь по снегу. Их низкие скрипучие голоса заполнили пространство, сгустили воздух, и стало трудно дышать. Но я сжимала кулаки добела, уверенно направляясь к каурому. Лишь беглым взглядом окинула поляну напоследок. На широком бревне мирно спал черный косматый волк Брин.

— Прощай… — выдохнула я и послала коня вперед, к просвету.

В этот жаркий летний день от зноя невозможно было укрыться даже в замке, где каменные своды толще крепостной стены Нодегарма. Лишь гуляющий в бесконечных коридорах ветер немного освежал. Стражники, которым по дворцовому этикету полагалось носить прочные кожаные кирасы, обеспокоенно прислушались и заметно напряглись. С лестницы слышались легкие шаги. Один из часовых принюхался.

— Расслабься, — шепнул он старшему соратнику, — Кажется, это она…

— Думаешь, не выдаст? — нахмурился второй, нервно почесывая волосатую грудь.

Напарник только брезгливо фыркнул в ответ. Недалеко от арочного свода, где начинался вверенный им коридор, послышались два звонких девичьих голоска. Две совсем юные девушки выпорхнули на солнечный свет, бьющий из бойниц, лужицами разлитый на полу. Босяком по ступеням, раскаленным каменным плитам… Держась за руки, они пролетели мимо застывших брутальных воинов и чуть сбавили темп, подчиняясь законам приличия. Волки старались не дышать. Юные, утонченные, соблазнительные тела… в полупрозрачных тогах. Одна девочка была заметно ниже подруги. Смоляные волосы, стянутые лентой; царственно ровные, хрупкие плечики; ослепительно белые, словно вырезанные из слоновой кости, бедра. Вторая — светловолосая, столь же изящная, но с чуть более зрелыми формами. Она казалась старше на пару лет, но держалась скромнее, чуть опустив золотую головку с кольцами тонких косиц.