~ Вы берете на себя слишком много, — язвительно произнес Толмачев. — Я обязан выполнить предписание следственных органов. Если вас удастся излечить, вас ожи­дает суд, если нет — лечение перепрофилируем.

— Простите, но в чем меня обвиняют? — попытался вызнать хоть что-то Судских. — Мне никаких обвинений пе предъявляли. Задержали на улице и доставили сюда.

— Это не мое дело. Мне дали предписание.

— Позвольте хотя бы взглянуть на него.

— Этого я позволить не могу, — тоном превосходства ответил Толмачев, — Это составляет этику и тайну произ­водства.

Судских понял, что в лоб этого кондового медика не взять. Он сошлется на документы, прервет разговор чуть что, здесь требуется другой подход, надо вынудить его смяг­чить терапию, иначе превратят в развалину. неспособную в дальнейшем и мыслить нормально.

— Послушайте, доктор, я буду с вами откровенен, если именно этой откровенности вы добиваетесь от меня. Я стал жертвой правительственных интриг, по нынешний режим долго не протянет. А когда Бремя вернется на кру­ги своя, с вас могут спросить за мое принудительное со­держание здесь.

— Что вы говорите? — игриво всплеснул руками Тол­мачев. — Здесь не ищу г, здесь я парь и бог.

— У вас синдром Аллы Пугачевой, — рискнул проти­виться Судских, повел разговор на грани фола.

— Как вы сказали?

— Чтобы царствовать середнячку с амбициями, надо окружить себя бездарями и подстраивать пол них талан­ты. Независимая Долина уже царит без оглядки на Пуга­чеву. Точно так, — не обращая внимания на побагровев­шего Толмачева, продолжат Судских, — правит наш Ельцин. Умных он прогнал от себя, избрал рвачей и без­дарей, строя из себя всенародною батюшку-царя.

— И вы утверждаете, что не страдаете шизофренией? Как язык повернулся хулить непогрешимую Пугачеву? Я уж не говорю о президенте, которого только ленивый не поносит! Придется вам добавить аминазина. И запомните одно, — внушительно заговорил Толмачев. — здесь не ле­чат, здесь прививают покорность. Л вы — у|роза обще­ству. Я па стороне общества, — подчеркнул Толмачев.

— Вы хуже, — почернел Судских. — Вы ржа. разъеда­ющая его. Я генерал УСИ и смею вас уверить, что с рук вам не сойдут глумления над людьми, как Ельцину не сой- дуг сто выкрутасы. Не сейчас, так на том свете!

— Какая поза! — подбоченился Толмачев на тираду Судских. — Хорошо, вы генерал. У нас уже есть Наполеон и два апостола, и оба Павлы. Хорошо! Хотите стать марша­лом? — не боясь угроз Судских, насмехался Толмачев. — Только скажите, я проведу по документам. Я ведь гово­рил: здесь я царь и бог.

— Не поминайте Бога всуе! — сам собой резанул язык Судских. — Кар небесных не боитесь?

— Ой-е-ей! И этот туда же, — поморщился Толмачев. — Женя! — крикнул он в ординаторскую. — Нашему гэбисту двойную дозу прямо сейчас! И неделю без прогулок!

«Что ж ты нс возмутился? — мысленно спрашивал Все­вышнего Судских. — Какая-то безродная дрянь измывает­ся, а ты молчишь?»

Небо оставалось немо.

«Видать, совеем отказался от России Творец-...»

Небо над Россией оставалось немытым.

— Отправляйтесь к себе, господин генерал, — сказал напоследок пакость Толмачев.

И все же прорвавшаяся очарованность Судских возы­мела действие. У Толмачева частенько случались пациен­ты, привозимые органами, только чаще это было во вре­мена устойчивые, когда сам он находился под зашитой органов, а сейчас начальство менялось чаше, чем носки чистюли, и в какую сторону будет мести метла, неизвест­но. И не сигнал ли это, что последнее время очень редко к нему присылали подобных пациентов? Этот был исклю­чением, за пару недель сто пребывания здесь никто не спросил о нем, и кому это надо, если вся страна дурдом?

— Сергей Алексеевич! — запыхавшись, влетела Сич­кина. — К нам рэкет-шмскст пожаловал!

— Ты откуда примчалась? — выпучил глаза Толмачев. — Какой рэкет, какой шмекет?

— Велели быстро вас позвать, они у входа! — облизну­ла губы Сичкина. Ребят со стрижеными затылками она панически боялась.

— Велели, — передразнил Толмачев. — Не велики на­чальники... Сейчас выйду, чтоб их...

Прямо бампером на крыльцо стоял синий «БМВ», у бампера двое парней в спортивных штанах и кожаных ко­ротких куртках. Глаза жесткие. В машине Толмачев раз­глядел еше троих — средний вроде как изрядно перепил, клонился на соседа.

— К чему я вам понадобился? — грубовато спросил Толмачев.

— Это я вам звонил, — ответил один из стоящих у бампера. — Примите у нас пациента.

— С какой это стати? Откуда вы?

— Из Красной Армии, — с усмешкой сказал л рутой. — Привет иам от Гены Крокодила с того света.

Толмачев похолодел. Пе хотелось бы ему сейчас, и ио- обше никогда, слышать это имя.

Уж и забылось, когда он влачил жалкое существование в районной больнице, и сто дежурство привезли под утро парня с огнестрельным ранением. Толмачев заартачился, потребовал сообщить в милицию, тогда один из сопро­вождавших, молодой, спортивного кроя мужчина, достал из-за снины пистолет и властно сказал: «Я Гена Кроко­дил, а ты врач, твое дело людей спасать. Угробишь това­рища — пристрелю, спасешь — отблагодарю». «Но я не хирург!» — пробовал выкрутиться из щекотливого поло­жения Толмачев. «Начхать, — ответил тот. — Меньше слов, больше дела. Мы вас от черномазых спасаем, отплати доб­ром за это». Две пули — одна в левом плече, другая у самого позвоночника — сидели плотно. Особенно вторая: малейшая ошибка, и раненый останется паралитиком на всю жизнь. Звать кого-то под утро па помощь бесполезно, ситуация сложная, времени не оставалось, молодой маль­чишка истекал кровыо. Толмачев воззвал к небу и взялся за скальпель. Бывают чудеса — операция удалась. Прямо с операционного стола сопровождающие увезли раненого, да и сама операция проходила в их присутствии.