— Так уйдем же! Сейчас! — Он снова ринулся к ней, пытаясь обнять и притянуть к себе, но она вырвалась, толкнув локтем в грудь. Он резко выдохнул, охнув, а кони шли как ни в чем не бывало дальше.

— Ты о другом забыл, Зонар, — Очи продолжала. — О том, кто я такая. Ты все лесным духом меня считаешь, но такой до этой осени я была. Теперь я другая. И есть надо мной власть, что сама приняла я.

— Кто? Или Ал-Аштара? Она же ребенок!

— Не она эта власть. Она! — сказала Очи и указала на месяц, уже скрывавшийся за горой.

— Как ты можешь верить в это?! Ты! Ведь мы с тобой знаем, что лишь одна власть существует в мире — власть крови в наших жилах.

— Ты мужчина, Зонар, — отвечала Очи спокойно и так, как никогда слышать мне не доводилось, — холодно, словно больше было доступно ей, чем всем людям. — Вам ничто она. Мне же обещает такое открыть, что в век свой не открою сама, если буду с тобой.

— Что же это? Ты ли хочешь среди дев жить в чертоге, где пахнет только бабьим потом от постоянных прыжков с оружием? Ты не сможешь там жить, Очи! Тебе дурно станет и потянет в стан, к парням. Ты же зверь, Очи, ты хищник, ты такая, как я!

— Не говори о том, чего не знаешь! Да, не этого я хочу. Но она открывает нам знания, которые вам, мужчинам, только перед смертью открыться могут.

— Что же это такое? — спросил Зонар, и они вдруг остановили коней. Луна почти скрылась. В чуть серебрящейся тьме лица их были мне не видны. Лишь голоса, режущие эту темноту.

— Над ээ власть. Над ээ-борзы высшую власть.

— Такого нет у людей, — вдруг шепотом заговорил Зонар.

— Камка не человек, а я стану камкой, — Очи отвечала. — Она власть такую имеет.

И они замолчали. Что видели в тот момент они друг у друга в глазах, мне неизвестно. Вдруг залаяла в стане одинокая собака.

— Я одна дальше еду, Зонар, — сказала Очи.

— Так ты придешь? — спросил он, за узду ее коня хватая. Но она посмотрела на него — и тут же он отпустил узду. — Скажи, что придешь ко мне! Я тут же покину стан, ждать тебя буду. О нас забудут все. А если доля твоя такова — не покинет она тебя, даже если со мной будешь!

Очи молчала. Слышала я, как узда ее звенела в пальцах, дергала и перебирала она ее.

— Так ли это, Зонар? — вдруг таким знакомым, ясным, детским своим голосом спросила она. Очень самой хотелось ей в это верить.

— Те, Очи! Доля — это то, что дали нам духи. Хоть к самым дальним стоянкам откочуй один и там, с чужими людьми, чужой жизнью жить начни — и там настигнет она тебя. А пояс твой — это не доля. Это долг, который тебе, с твоим сердцем, невыносим будет. Не бойся, Очи: если его ты оставишь, не потеряешь долю великой камкой быть.

Он был как больной и говорил, как больной, и Очи верила ему — у нас говорят, что больные не врут и предсказывать могут будущее.

— Ответь же: придешь? — в нетерпении снова спросил Зонар.

— Приду.

Он охнул, будто опять ударила она его, и коню своему так сжал бока, что тот заходил под ним, и стоило ему труда его удержать.

— Когда же? Скажи!

— Я хочу увидеть праздник весны.

— Нет! — он вскричал. — Как это можно! Еще столько дней! Зачем он тебе? Бабьи вопли, скачки да пьянство. Приходи на третий день.

— Нет. В полнолунье приду.

— Хорошо, — ответил он, поняв, что бесполезно с ней спорить. — Хорошо. Помнишь, где моя нора?

— Я все помню.

— Хорошо, хорошо. Я буду тебя ждать. Я уже тебя жду. Ты слышишь? Слышишь?

Она ему не ответила, тут он снова склонился к ней, она не оттолкнула его, и черные их силуэты слились. Как от боли, зажмурила я глаза и голову закрыла руками. Услышала топот — открыла глаза: во весь дух Очи с места уже летела, а Зонар своего коня вздыбил, крутился на месте, будто еще не зная, за ней ли лететь, прочь ли устремиться. Наконец развернул коня и пустил в тайгу.

Меня колотило, как в болезни. Хотела бежать к дому, но ноги подгибались. Был бы снег кругом, легла бы я в снег, умылась, но я была на прогретом склоне, вокруг голая, мокрая земля. Неспешно, с каждым шагом собираясь с мыслями, отправилась я к дому.

Впервые пожалела я за все время, сколько в стане мы жили, что нет рядом Камки, чтобы спросить у нее совета. Ээ-тоги мой растворился. Впервые я ощутила себя одной, и всю тяжесть власти над человеком, ответственности за него, мне порученной бело-синим, на себе ощутила.

В дом тихо я вошла — даже мамушка не подняла головы. Все спали, Санталай шумно дышал, светильники потушены были, лишь огонь в очаге тлел. Очи лежала в своем углу, и по позе ее, по дыханию неясно было, притворяется или правда уже спит.