Я сняла со стены один из светильников, зажгла от очага и, прикрывая рукой, подошла к ней, склонилась, заглянула в лицо. Спокойным оно было. Ни страданий, ни сомнений не отразилось на нем. Только сейчас увидела я — или неверный свет сделал это, — как изменилась Очи за эти неполные три луны. Неискушенной, открытой девочкой пришла она — уверенной в себе, твердой, жесткой стала теперь. Я смотрела на нее, и весь разговор, что слышала, звучал в голове, но не знала я теперь, верно ли поняла все, что говорила Очи. Видела я по лицу ее, что некая тайная мысль ею владеет. О том ли, о чем я слышала, — уйти к мужчине, отказаться от служения Луноликой, — или же мысль эта была иной, и ее она не высказала, обманув не только меня, но и Зонара? Так думала я, когда Очи открыла глаза.

Она не удивилась, увидев меня, и не сощурилась от света. Так спокойно и прямо на меня смотрела, что в первый миг подумалось мне: она знала, что я скрывалась за домом, и все слова эти для меня одной они говорили, а завтра вся молодежь стана будет надо мной потешаться в доме Антулы. Мне захотелось задуть огонь, отойти и забыть все, но тут же слабость эту в себе я поборола: пусть даже розыгрыш это, я сыграю ту роль, что мне отвели духи. Быть вождем этих дев — такова моя роль. И я ей сказала: «Идем», — сама поднялась и пошла из дома. Я знала, она послушает и уже догадывается, о чем говорить хочу я с ней, но я сама не знала, что ей скажу.

Дрожь вернулась ко мне, придя будто из сердца, из глубины меня, и скоро охватила все тело. Что б ни делала, не могла совладать с ней. Потому пошла сразу за дом, где поставить могла светильник на выступ стены — чтобы свет не прыгал в руках. Туда подошла и Очи и стала молча смотреть на меня. Почти любопытство было на ее лице, и это сильнее всего поразило меня. Я ощутила, что совсем не знаю эту деву.

А я все не могла начать — искала слова, которые были бы сильные, едкие, достойные вождя, чтоб одного слова хватило остановить ее, но то, что вырвалось из меня наконец, было полно страданием больше, чем я бы того хотела:

— Скажи, ты правда уйдешь?

Она улыбнулась и так отвечала:

— Я знала, что тебе откуда-то все известно. Как увидела, что тебя в доме нет, так поняла. Но как могла ты выследить нас, если никто не знал, что встретимся мы? Или давно за нами следишь? — Злая подозрительность мелькнула в ее глазах.

— Нет, я не знала и не следила. Мой ээ показал мне вас сейчас.

— Мне бы такого ээ, как у тебя, — спокойно, но с нежданной завистью вдруг Очи сказала. — Давно великой камкой была бы я.

— О чем ты, Очи? — спрсила я, и опять в голосе было больше скорби, чем гнева. — Духи те к нам приходят, кого осилить мы можем сами. Не мне говорить тебе это.

— Не тебе и о другом со мной говорить.

— Мне. А что скажу Камке, если уйдешь ты с Зонаром?

— Ей-то что до того? Все мы свободны в выборе, пока не завершено посвящение.

— Да, свободны. Но она мне тебя как дочь доверила. И что я скажу ей потом?

Она вдруг повернулась боком ко мне, как-то обмякла и опустилась на поленья, что здесь у нас сложены были. Вся сжалась, а лицо уткнула в ладони. Я же над ней, не шелохнувшись, стояла, вверх глядя, и дрожь все не отпускала меня.

— Ты все слышала? — спросила она, не оборачиваясь.

— Все.

— Как думаешь, он верно говорил? О доле?

— Не знаю, Очи. Для меня доля и служение Луноликой неотделимы. Меня не настигнет она, если от нее откажусь. Другой судьбы не выбирала я, а о чужой доле рассуждать не смею.

— Но почему, скажи, почему так дорого просит Луноликая с нас?! — вдруг выдохнула с болью она. — Почему другие в этом свободны? Разве убудет что-то от нас, если не девами мы будем служить Луноликой? Разве тигрица теряет зубы и когти, когда рожает тигрят?

— Очи, ведь не ради детей желаешь ты уйти за Зонаром? Тебя смутили разговоры на посиделках. Забыла ты, зачем девы обет приносят Матери.

— Аштара, это все только слова. Но почему мы отказываемся от того, что у всех женщин есть, что и наше может быть?

— Очи, ты сама ему говорила, что другого ждешь от Луноликой. Разве не так? Ты и от него не того, верно, хочешь, чего другие девы от мужчины хотят?

Она не отвечала. Сидела, оторвав от лица руки, и смотрела перед собой. Потом сказала глухо, опять на меня не глядя:

— Он говорил, ты глупа, как дитя. Я тоже так считала, но вижу теперь иначе: ты и правда во всем вождь, Ал-Аштара. А вождь ничего не имеет, кроме долга и совести. Да доли. У тебя долг вместо сердца, совесть вместо крови течет по жилам, а доля одна в твоей голове. Ты не поймешь меня. Любви ты не знаешь, такой, как в моем сердце сейчас. Ты хочешь напомнить мне о моей доле, о долге и совести, но во мне вместо них кровь и туман в голове.

И она стала рассказывать мне про Зонара. Про то, что творилось в ней, когда видела его, с того первого раза, как дрались они и запах его близко ощутила. Как встречались потом в лесу на охоте. Как добывали вместе куницу, и на мех этот выкупила она своего коня и оружие. Что ни о чем не думала она все эти месяцы, кроме него. И он ни о чем, кроме нее, не думал. Ни в лес не ходил больше, ни к Антуле. Антула же однажды подстерегла Очи и требовать стала, чтоб сняла чары свои с Зонара, чтобы снова у нее он ночевал. Очи только в лицо ей рассмеялась и сказала, что духи навсегда оставят ее без мужчины за то, что хочет оставить себе Зонара, который ни ей, ни одной другой деве принадлежать не может: духи ему Деву-Охотницу обещали женой.