— Но Камка нам говорила… — начала я, но замолчала, услышав, какой жалкий у меня, растерянный голос.

— А, жива еще старая Камка? — сказала старуха. — Она знает, что на посвящении говорить, чтобы девочкам легче обеты давались. Да жизнь-то все равно — жизнь, вот что, царевна.

Мы дошли до ворот, она наклонилась ко второму ведру, брошенному там.

— А как мне их увидеть? — спросила я почти в отчаянье.

— Дев-то? Да придут к первым перьям, придут. Я только вот… — Но она не успела сказать, вдруг застонала, бросила ведра и схватилась за поясницу. — А! А! — запричитала. — Не разогнусь, не разогнусь!

Мне стало страшно: вдруг умрет, — я подскочила, желая помочь, и она вцепилась в меня намертво, чуть не опрокинула. Мне оставалось только довести ее до дому и усадить на лежащие у дверей поленья.

— Как же так я, как же так? И без воды не оставить мне девочек! — причитала она без умолку, слезливо и жалко. Я поняла, что у меня другого пути нет.

— Давай я натаскаю, старая.

— А сможешь ли? — с недоверием посмотрела она на меня.

Я вспыхнула.

— Я крепкий воин! — сказала гневно, хотела прибавить, что уж точно сильнее такого гнилого тюфяка, как она, но сдержалась.

— Хорошо. Показать тебе не смогу, сама найдешь: из ворот вдоль забора — налево, а там тропа будет все вниз, к реке, ее-то услышишь.

— Хорошо, — кивнула я, подошла к коньку, хотела отвязать груз и верхом ехать, но бабка остановила:

— Э, даже не думай, переломаешь коню ноги, такой бурелом там. Иди уже, а то до алых перьев не управишься.

Мне оставалось только послушаться и пойти. Вдоль забора шла тропа, которая уходила в лес и спускалась с холма. Была она узкой, шла напрямик, через лес, и летом, верно, не было тут тропы вовсе, только зимой протаптывали — прямо поверх кустов и поваленных деревьев. С конем и правда нечего было бы делать там.

Дошла я до речки, очень бурной, лишь у берегов замерзшей, набрала два ведра и пошла назад. Тонкие веревочные ручки резали ладони, пришлось рукава натянуть. Тащить в гору да через ухабы было трудно, но поставить ведра, чтобы отдохнуть, некуда. Так и шла до самого верха, лишь на горке остановилась, отдышалась — и пошла на двор.

Коня моего уже не было на месте. Старуха хлопотала. Шкура с оленя была снята и растянута на заборе. Увидав меня, бабка кинула недовольно:

— Что так долго? — И ушла в большой дом. Все это странно показалось мне, но я ничего ей не сказала, вылила оба ведра в колодец и пошла снова к реке.

Тут пришло мне в голову: откуда взялась эта старуха? Не из нашего стана была она, там таких старых никогда не бывало. Подумать, что ходит она сюда из соседней долины, было сложно: сколько бы времени занял у нее такой путь? Набрала я воды и пошла обратно, решив у самой старухи спросить. Но, как дошла до верха, только о том, чтобы остановиться и отдышаться, думала. Старая же снова лишь поторапливаться мне велела и куда-то в глубь двора утопала.

Не знаю, сколько раз я так ходила вниз-вверх по горе. Пока налегке спускалась, новые вопросы возникали, как с водой поднималась, пропадали они, как не бывало. Несколько раз спотыкалась я на тропе с полными ведрами, обливалась, шла назад к реке. Замерзшая, уставшая до отупения от этой тяжелой работы была я к концу дня. Но ни с первым алым пером, ни со вторым, ни с сумерками не вернулись девы.

В полной темноте поднималась я опять с реки. Подходя к чертогу, чуяла, что сейчас упаду. Плечи и руки были, как не мои, ноги замерзли, обувь обледенела, сосульки свисали с полы шубы. Совсем без сил шла я. Но, войдя во двор, застыла и даже об усталости позабыла.

Конями полон был двор: больше двух десятков их стояло у кормушки вдоль забора. Светильники горели во дворе, над коновязью, к забору прикрепленные. Дым стоял над всеми домами. Красный свет и теплый, ароматный дух шли из приоткрытой двери большого дома. Слышались оттуда смех и разговоры, и меня они как плетью по лицу ударили.

— Я, говорит, царская дочка, подайте мне Луноликой матери дев! — кричал кто-то высоким голосом.

— А потом вот так ведро взяла — и потащила! — Взрыв хохота заглушил другие слова.

— А как она смотрела на старую, как на тлен, смотрела!

— Но ведь таскала, подумайте, девы! Весь день, как служанка, воду таскала!

— Не как служанка, как дурочка. Не думала, зачем заполнять колодец!

— Что ты хочешь — царская дочка!

И снова хохот наполнил дом.

Злоба колыхнула мое сердце до того, что слезы из глаз брызнули. Бросила я ведра, пнула их с ненавистью и, выхватив кинжал, кинулась в дом. Пока бежала, обругала себя, что впустую провела пол-луны, не достала хорошего оружия, и вот сейчас, как девчонка, предстану. Но мне было все равно. Я готова была сразиться со всеми в доме.

Я ворвалась и без разбора бросилась на первого человека. Это была высокая женщина с длинными темными вьющимися волосами. Ее молодое лицо на миг стало удивленным, когда я предстала перед ней со своим ножом, но тут же она отскочила, и я не смогла настичь ее. Я развернулась, передо мной были другие лица, другие девы. Весь дом был полон.

— Ап, ап! — закричал кто-то со смехом, как дети в игре. Девы запрыгали передо мной, как зайцы, и захлопали в ладоши. На ком-то были бубенцы, и их звон гремел у меня в ушах. Они смеялись надо мною, они совсем не боялись моего ножа. От злых слез все поплыло у меня в глазах, я прыгнула вслепую на кого-то в надежде хоть как-то задеть кинжалом. Но у меня его тут же легко выбили и повалили на пол.