На диком, неприветливом, ветром продутом месте забор дев стоял. Тихо вокруг было, тихо и внутри. От ворот и в сторону снег утоптан, до земли сбит конскими копытами — тропа потянулась выше, за дом и на гору, верно, к выпасу. У ворот осадила я своего разгоряченного конька. Думала звать кого-то, но тронула дверь — и легко отъехала она, не запертая изнутри.

Мерзлая земля со снегом и навозом взрыта была комьями. Большой дом, в семь углов, в центре стоял, малые, в пять, — поодаль. Как насмешка вспомнились мне слова Камки про богатство Луноликой матери дев. Войлок и правда белый на большом доме был, тонкий и дорогой когда-то, но давно его не меняли, местами он разлезся и потемнел. Другой дом был крыт войлоком, из разных кусков сшитым. Третий же берестой белой покрыт был. И никаких фигурок не было на крышах — странно мне это было, как пустая шапка на голове взрослого воина. Коновязь, правда, большая была, золоченная сверху. Но на всем дворе никого, и дым не шел из домов — пусто в чертоге было. И тихо так, что голос подать было боязно.

Спрыгнула я с конька, огляделась и не знала, что делать. В дом без хозяев нельзя заходить, хозяйских духов прогневаешь. Так я стояла, как вдруг медленно-медленно стали приоткрываться ворота, пропуская во двор сгорбленную старуху. Тучную, в старой, потертой шубе, на голове — старческая шапка из черной овцы. И эта древняя бабка тащила два больших ведра с водой. Одно пронесет, поставит — второе несет. Глаза ее, верно, видели плохо: прямо на меня глядя, не видела меня она. И лишь когда конь мой пошевелился, заметила.

— Здесь кто? — спросила, шапку со лба приподняв и пот рукавом отирая.

— Это я, старушенька, я! — отвечала я громко на случай, если она плохо слышит. Эта старая женщина, давно отдавшая себя духам, вызывала во мне и неприязнь, и трепет. В стане таких древних людей не встречала я. Глядела на нее и пыталась перебороть свое отвращение.

— Кто? Кто? — стала спрашивать она и оглядываться, как если бы вокруг было много народа.

— Я, Ал-Аштара, царская дочь, Луноликой матери посвященная дева! — крикнула я. — Я принесла дар живущим здесь сестрам. Как мне найти их?

— А, тебе девочки мои нужны? — поняла она. — Нет их, нет.

Она приподняла ведро и собралась тащить его, но оступилась и опрокинула. Вся вода разлилась по грязному двору.

— Те, я старая колода! — запричитала она и взялась за второе ведро. Я поняла, что сейчас с ним случится то же самое, подбежала к ней и сказала:

— Дай я, старушенька.

Она тут же отпустила ведро, и, не схвати я его вовремя, непременно и из него ухнула бы вода нам под ноги. Но я успела его взять, и спина моя тут же прогнулась: не легче оленя показалось мне это ведро.

— Куда, старушенька? — с натугой проговорила я.

— Недалеко, сюда вот, сюда. — Она поковыляла по двору. Я поплелась следом, то и дело спрашивая:

— Далеко еще?

— Что ты, близко, — отвечала она.

Мы обогнули дом, дошли до дальнего забора, где оказался деревянный колодец.

— Лей, — сказала старуха.

— В колодец? — не поняла я.

— Да, в колодец, да, — равнодушно кивнула она.

Я ухнула всю воду вниз. Мне показалось, что ни капли не долетело до дна, все растеклось по обледенелым стенкам сруба.

Только я выпрямилась и развела плечи, как старуха выхватила у меня ведро.

— Давай, некогда мне отдыхать.

Она поковыляла к воротам, я — за ней.

— А когда девы вернутся?

— Ясно: до первых алых перьев не ждать.

Она говорила о закате. У нас тогда только очень старые люди говорили так. Кто помоложе называли и закат, и восход рогами солнцерога-оленя.

— А ты что здесь делаешь?

— Разве не видишь? Я им воду таскаю.

— Но зачем ее в колодец лить?

— Уходит из него зимой вся вода, вот я за день натаскаю, а девы вернутся, колодец полнехонький, прямо из него черпай.

— Что ж сами они? Зачем ты, старая, им таскаешь? Тебе в шубу кутаться, у огня сидя, сама уже, как мать Табити, древняя.

— А ты думаешь, я многим девочек моих старше? — спросила тут она и остановилась. Я чуть на нее не наскочила. — Думаешь, они молодые все, такие, как ты?

Я оторопела. На меня смотрела большая старуха, древняя, как старые лиственницы, которые уже изнутри все сгнили, одна кора и осталась. Она не в силах была разогнуть спину, глядела снизу вверх, глаз ее я не видела из-под мохнатой шапки, но лицо было коричневым, как кора, и так же изъеденное морщинами. Рот ее был как пропасть, ноги кривы, а руки схватило болезнью, она держала их, подгибая. И это старое, умирающее дерево говорило мне, что ненамного старше Луноликой матери дев, вечно юных дев-воинов! Я не верила ей и застыла в оторопи.

— Те, замерзла, что ли? — спросила она. — Ты кто такая?

— Ал-Аштара, дочь царя, Луноликой матери посвященная в этом году дева, — проговорила я слабо, будто во сне.

— Те? — удивилась она. — А и не скажешь: ни чекана у тебя, ни лука, ни меча боевого. Слабоватый ты воин!

Я смутилась. Хотела ей сказать, что еще не прошла посвящения, но она уже развернулась и пошла дальше, ворчливо говоря:

— Все вы думаете, что они тут вечные, ваши девы. Те! И что они не стареют. А все стареет и умирает, дева, все. Вот и они.