Мне казалось, что я сейчас умру от позора: я сидела на полу, меня никто не держал, но я не пыталась подняться, а лишь ревела, как дитя, и не могла остановиться. А они смеялись.

— Те, глупая, куда ж ты полезла!.. И ножичек вынула! Такой только на пиру держать.

— Э, воду как гонит, сейчас затопит нас всех. Держитесь, девы!

— Чего ты хочешь? Или тебя кто обидел?

— Вы… смеялись… надо мною, — выдавила я из себя и пустилась реветь громче.

— А как над тобой не смеяться?

— Но я вам весь день воду носила!

— А кому это надо? Думать не учила Камка тебя? Хороший же ты воин!

— Но ведь я думала — правда! Я думала — надо вам так! — Тут я поняла, что если сказали бы мне в стане о том, что кто-то наполнял зимой пустой колодец водой, я бы тоже до боли в животе смеялась. Поняла — и еще горше мне стало, так заревела, что даже девы смеяться прекратили. Хлопать стали меня по плечам, шубу расстегивать, водой поить. А я не могла пошевелиться.

Вдруг жестко и холодно растер мне кто-то из них лицо снегом — вмиг остановилась я. Тут же дали мне чашу с молоком.

Молоко было горячее, и у меня вдруг началась икота, я пила медленно, стараясь ее подавить, и мельком бросала взгляды на дев — не смеются ли они надо мной снова.

Но они стояли молча и смотрели. Были они молодые и статные, были среди них и зрелые, но все сильные, никаких старух. Это успокоило меня. Одеты они были не как в стане, штаны на них были кожаные, шубы мехом внутрь, как у Камки и Очи. Зато почти у всех под шубами были рубахи из тонких материй, какие с караванами только получаем мы. Я решила, что это дорогие подарки от люда — не каждый в станах мог позволить себе рубаху носить.

— Успокоилась? — сказала потом одна из дев. — Что же ты, так просто решила нас всех поубивать? Слабовата ты для того еще, девочка.

Не по голосу, а по интонациям узнала я старуху. И поняла, что они жестоко разыграли меня. Во мне вновь все всколыхнулось, но ничего не сказала я, уставившись в чашу. Икота не проходила. А эта дева вышла вперед и присела, чтоб заглянуть мне в глаза. Была она женщиной в кости широкой, даже толстой можно было бы ее назвать, если б то была женщина из стана. В ней же все дышало силой. Обнаженные руки ее были крепкими, как у мужчины, мышцы проступали под смуглой кожей, и множество черных рисунков испещряли руки до самых плеч — жертвенные кони, барсы, грифоны были на них. И даже пальцы были перехвачены изогнутыми рогами оленя, а на запястье — знак солнцерога, как у всех Луноликой матери дев.

Я как завороженная уставилась на эти руки и не сразу подняла глаза на лицо. Оно тоже было смуглым, обветренным, суровым, а черные вьющиеся волосы были сбриты с висков и надо лбом, так что лицо у нее казалось больше и выше. И от висков ко лбу, по той границе, у которой растут обычно волосы, бежал у нее ряд черных точек.

С удивлением разглядывала я эту деву, но тут снова сжалась моя грудь, и я икнула. Женщины засмеялись, усмехнулась и она. Потом строго сказала:

— Духам виднее, кому какую долю давать, но я удивлена их выбору на сей раз. Трижды подумай, девочка, прежде чем подтвердишь свой обет.

Я сжала зубы от бессильной злобы и произнесла, стараясь не икнуть:

— Тебе ли решать, подхожу ли я Луноликой?

— Не мне, — спокойно отвечала она, словно не замечая моей обиды. — Но, как придешь сюда, я буду решать, какой работой занять тебя. А ты, Ал-Аштара, не только по имени красный цветок. Красива ты и нежна, и в голове у тебя, как сладкая пыль, мечты и чаяния. Думаешь, здесь тоже, как в доме у отца, жизнь медом будет?

Я молчала, хотя отступила икота. Никогда не представляла я жизни в чертоге, не знала даже, зачем живут девы вместе, в чем суть их жизни после посвящения.

— Ты думаешь, уже посвятилась? — продолжала она. — Нет, ничего ты еще не прошла и не знаешь. И для того отпустила к родным очагам вас Камка, чтобы поняли вы, что теряете. Ты поняла это, Ал-Аштара?

Я не отвечала. Я верила в свою долю, и не было в голове мыслей, чтобы ее поменять.

— Вижу, что поняла, — говорила дева. — Иначе бы не проводили все ночи на сборищах, среди парней и дев, о браке мечтающих.

— Откуда ты знаешь? — вырвалось у меня, и все опять рассмеялись. — Это неправда, тебе ничего не известно! Ты разве видела меня? Вы разве за нами следите?

— Нет надобности следить за тобой, девочка, — сказала дева и отошла от меня. Она села у очага и стала шевелить угли, как делает любая хозяйка в своем доме. — Достаточно посмотреть на то, как ты одета, на твое оружие и красные от бессонных ночей глаза. А о том, как слаба ты стала, словно никогда и не бывала у Камки на круче, ты и сама знаешь.

Тогда я подошла к очагу, коснулась пепла и сказала:

— Благодарю вас, девы, за ученье и за то, что приняли дар от отца. Но я верю в свою долю. Я вернусь к вам после посвящения, чтоб стать вам достойной сестрой.