объяснить писарь, еще в дороге подготовленный

старшиной для вранья. Сам старшина, насупившись, кивал

головой, подтверждая: дескать, все было так, как го-

зорит писарь.

А пристав в душе и не думал сочувствовать

пострадавшим. Он рассуждал очень просто: «Пусть все они

сходят с ума, пусть режут друг друга, побольше

занимаются сведением своих счетов... И все-таки, —

прикинул он, — нужно мне напомнить полковнику, чтоб он

поскорее перевел меня подальше от этих мест. С этим

Зелимханом, как видно, шутки плохи. А Одноглазый

доложил, что едва ли удастся договориться с этим

проклятым абреком».

— Ладно, — сказал наконец Чернов с ноткой

благодушия, — я доложу об этом начальнику округа.

Но дело, вообще-то, может кончиться плохо для вас,

Говда.

— Куда же еще хуже? — развел руками старшина.

— А вот так, может получиться совсем плохо, если

мы не сумеем как-нибудь ублажить его, — и пристав

погладил деревянную фигурку медведя, стоящую на

столе, думая о том, что потребуется взятка. —

Разжалует он вас, да еще и под суд может отдать за то, что

отдали казенное оружие разбойникам.

— Но вы поговорите с полковником, ваше

благородие, помогите мне, — взмолился старшина. — Век буду

обязан...

— Ладно уж, постараюсь для вас, — ответил

Чернов и протянул старшине руку, давая понять, что

разговор окончен. — Но вам самим надо серьезно

браться за Зелимхана. У вас же, Говда, довольно

сильный род.

Когда Говда и писарь ушли, Чернов задумался.

Потом кликнул дежурного офицера и распорядился

отобрать человек двадцать солдат посмелее, на добрых

конях, и держать их наготове для опасной вылазки.

Вернувшись из Ведено в Махкеты, Говда узнал, что

слух о дерзком поступке Зелимхана облетел уже весь

аул и его окрестности. Старшина созвал фамильный

совет из своих родичей и стариков, сведущих в нормах

обычного права чеченцев.

Говда сидел хмурый в черном атласном бешмете,

в надвинутой на лоб черной же каракулевой папахе на

широкой тахте, покрытой узорчатым андийским

ковром. Сыновья и племянники стояли полукругом у

входа. Среди них не было только Успы: ему, главному

виновнику всех этих бед, видно, не совсем удобно было

появляться на этом совещании. Напротив старшины на

почетных местах расположились старейшины рода.

— Братья мои и дети, — сказал Говда мрачно, —

Зелимхан Гушмазукаев из Харачоя совершил против

нас большое зло... Я сначала не решался сказать вам

об этом, обдумывая, как быть. Но это такое дело,

которое нельзя скрыть от вас. Кроме того, в подобных

делах наши деды не торопились, но и не прощали

оскорблений.

Говда умолк и, слегка .приподняв голову, погладил

свою седеющую бороду, обдумывая что-то.

Случай, действительно, был трудный и путаный,

и разобраться в нем было не так-то просто даже

мудрым старцам, которых сегодня .призвал к себе

старшина.

— Расскажи, Говда, расскажи все, как было. Знать

об этом не вредно и молодым, — сказал старик с

молочно-белой бородой, сидевший на самом почетном

месте.

— Я тоже думаю, Товмирза, что им будет полезно

знать об этом, — важно согласился старшина.

— Говда правильно сказал, — вмешался второй

старик, — в таких случаях наши деды не торопились,

но и не прощали обид.

Говда опять вопросительно оглядел

присутствующих, но, не заметив на их лицах особого расположения

к себе, снова опустил голову и задумался.

— Может быть, сообщить об этом властям? Неужто

нам не поможет пристав? — нарушил тишину кто-то

из молодых, стоявший в дверях.

— Что за разговор? — рассердился Товмирза.

— Такое дело наши деды никогда не решали с помощью

власти. Такое, сын мой, всегда решали с помощью

кинжала!..

Опять наступило тягостное молчание. Говда, по-