пытался надменно улыбаться, но это выглядело жалко.

Грозно направленный на него ствол ружья, как черный

глаз, предостерегающе следил за каждым его

движением. Говда спешился, положил на землю винтовку,

отстегнул и бросил туда же шашку и кинжал, изящно

украшенные чернью.

— Ты не имеешь права брать эту винтовку, — с

трудом выдавил он из себя. — Завтра же ты пожалеешь

о содеянном, — но от гордости надменного старшины

ничего не осталось.

— О чем еще мне жалеть, Говда? Ведь вы ничего

не оставили у меня, — сказал Зелимхан.

Вдруг, движимый каким-то неясным чувством, он

резко повернул голову и увидел, что писарь целится

ему в спину из револьвера. Быстро переведя взгляд на

старшину, он предупредил:

— Учти, Говда, за укус своей собаки отвечает

хозяин, а не собака, — и он шагнул в сторону, чтобы

удобно было видеть их обоих. — Предупреждаю: палец

мой — на спусковом крючке, и стоит твоему

подручному выстрелить, как моя пуля будет в твоем сердце.

Услышав эти слова, писарь опустил револьвер .и

нехотя бросил его в кучу оружия, сложенного у ног

старшины.

Зелимхан повернулся к писарю:

— Целиться в спину, видно, у своего хозяина

научился? Как не стыдно! А ведь еще будете называть

себя мужчинами.

— Не оскорбляй нас, — очнулся старшина от

оцепенения. — Ты еще пожалеешь обо всем. — И подумал:

«Дай мне только вернуться в Ведено, тогда узнаешь,

кто из нас мужчина».

— Говда, — сказал Зелимхан, не повышая

голоса, — возможно, я пожалею о содеянном сегодня, но

у меня нет выбора. — Он обвел молчаливым взглядом

махкетинского старшину и раздельно произнес: —

Оружие и коня получите только тогда, когда вернете

нашу невестку и публично извинитесь. А сейчас

уходите.

Так абрек Зелимхан из Харачоя совершил первое

дело своего обета чести.

Беспокойная река Хулхулау, как всегда, катила

свои мутные воды. Обычно хмурая и холодная, в

солнечный день она сверкала, искрилась, но неизменно

разрушала сво'и берега, безжалостно сокращая и без

того малые посевные поля местных чеченцев.

До сих пор вот так же шумел, грубил, теснил

людей старшина аула Махкеты Говда, лишая бедных

крестьян порой и последнего надела. Только сегодня

стал он вдруг непривычно тихим. Сторонясь шумных

дорог, идет он сейчас крадучись, настороженно

прислушиваясь даже к шуму реки, и стремится побыстрее

спрятаться под сень высокого начальства.

Писарь почтительно просил Говду сесть на его

лошадь, но тот презрительно отказался. Не захотел

гордец ехать на ленивой кобыле, а потому и писарь шел

пешком. А воды Хулхулау все текли, равнодушные ко

всему, будто ничего на свете и не произошло.

Пройдя обходными путями так, что их никто не

видел, Говда и его писарь явились к приставу Чернову.

Волнуясь и путая русские слова, рассказали они ему

о том, что на них напала шайка разбойников во главе

с Зелимханом и ограбила.

Веденский пристав, который бывал столь любезным

в доме старшины за свежей бараниной и бокалом

вина, принял их сейчас холодно и даже брезгливо, хотя

внешне и выражал сдержанное сочувствие.

— Как же вам не стыдно, право! Вы всегда

хвалились своей храбростью, а тут нате: отдали разбойнику

коня, а главное — казенное оружие. Трусы вы!

Говда угрюмо молчал, все больше понимая, что

пережитое бесчестие не только покрывает его позором

перед махкетинским обществом, но и заметно роняет

его престиж в глазах пристава. А значит, и шансы

получить от него помощь становились весьма проблема-

тичными. Говда ломал голову над тем, как бы вернуть

своего коня и оружие, пока молва об этом не облетит

все аулы Чечни.

— Сколько же было разбойников? — допытывался

Чернов, недоверчиво щуря глаза.

— Десят, десят человек, ваше благородие, и все

вооруженные берданками и револьверами, — торопился