развели большой костер. Зелимхан присел у огня, а

младший брат стоял, прижавшись спиной к кряжистому

буку. Он поздно вернулся из Махкетов, куда ездил пЬ

поручению Зелимхана, и не успел выспаться.

Весна была в разгаре. В утреннем воздухе,

переполненном ароматом сочных трав и распускающихся

цветов, тревожно носились птицы, чувствуя

приближение грозы.

Там, на западе, блеснула молния. Казалось, кто-то

ослепительным зигзагом перечеркнул бледное небо. На

этот раз гром загремел совсем близко. Но начавшийся

было дождь прекратился, порывы ветра тоже вдруг

стихли, и деревья, только что с глухим шелестом

клонившиеся на восток, величаво выпрямились, угрюмо

возвышаясь над людьми...

На лице Зелимхана играли отблески костра. Он

задумчиво глядел на огонь, и лицо его было сурово, как

у человека, вспоминающего свои обиды.

Но вот из-за темного леса пробился первый бледный

луч солнца. Зелимхан взял несколько сухих сучьев,

принесенных Солтамурадом, и бросил их в огонь. Треск

разгоревшихся веток нарушил тишину леса.

— Я сам выйду ему навстречу, а ты сиди здесь,

пока я не крикну тебе, — сказал Солтамурад и,

приподнявшись на носках, посмотрел вниз, на дорогу.

Взяв длинную ветку, Зелимхан поправил полено

в костре, затем повернулся к брату и смерил его

долгим недовольным взглядом.

— Нет, это сделаю я сам. — Тон абрека был

решительный, не терпящий возражений. Чуть помолчав, он

продолжал: — Думаю, что он появится один и тогда

просто некрасиво будет, если на одного нападут двое.

Но даже если их будет и пять человек, я справлюсь с

ними один. Так что ты сиди на месте, — он снова умолк,

яоправлия огонь в костре. — Вполне достаточно, если

ты станешь свидетелем, чтобы завтра махкетинский

старшина не болтал лишнее своим односельчанам

и приставу Чернову.

— А вдруг они тебя...

— Ничего они мне не. сделают, — криво усмехнулся

Зелимхан. — Ты слушайся меня, и все будет хорошо.

Недовольный решением брата Солтамурад опустил

голову и, с минуту постояв молча, оказал:

— Да как же это получается, если мы по адату

отомстим ему за обиду, неужто он снова побежит к

приставу с жалобой? — на лице юноши было написано

недоумение. — Какой же он тогда чеченец?

— А вот такой, — ответил Зелимхан и вздохнул.

— Ты забываешь, что старшина — слуга пристава,

а слуги теряют не только совесть, но и связь со своим

народом.

В этот момент вороной конь Зелимхана вдруг

перестал жевать траву, поднял голову и, навострив уши,

уставился на дорогу. Зелимхан посмотрел туда же

я увидел вдали двух всадников, выезжающих из

ущелья.

— Иди спрячь коней, да и сам не показывайся, —

велел абрек брату и, спрятав ружье под буркой,

спустился на дорогу и встал на обочине.

Когда всадн-ики подъехали поближе, Зелимхан

узнал сидевшего на высоком сером коне старшину Говду.

Легким кивком головы ответив на приветствие харачо-

евца, тот хотел было проехать дальше, но Зелимхан

вышел вперед и подчеркнуто спокойно сказал:

— Простите, Говда, у меня небольшое дело к вам.

Слегка придерживая коня, старшина обернулся и

только сейчас узнал Зелимхана.

— Что тебе понадобилось от меня, бандит? —

презрительно смерил его взглядом Говда. Из-за широкой

сп-и'ны воровато выглядывал его писарь.

— Довольно вы злоупотребляли терпением людей,

Говда, — сказал Зелимхан и, выдержав короткую

паузу, сурово приказал: — Сойдите с коня и сложите

оружие.

— Да как ты смеешь, собака! — взревел старшина,

схватившись за винтовку военного рбразца, висевшую

у него за плечом.

Но Зелимхан опередил его: молниеносным

движением он откинул полу своей бурки и направил дуло

ружья в грудь своему врагу.

— Ни с места, иначе пожалеете!

Минуту назад надутое гордостью лицо старшины

сразу осунулось, оно то краснело, то бледнело. Он