узнал, приехав в аул Нилхой.

— Днем раньше я как раз носил им передачу, —

рассказывал ему Эльберд. — Мне и в голову не могло

прийти, что их так внезапно увезут.

— А передачу приняли? — спросил харачоевец.

— Да.

— И не пытались узнать, кто ты такой? — мрачно

поинтересовался абрек, поправляя ремешки на своих

суконных гетрах.

— Пытались, — отвечал Эльберд. — Но я сказал,

что Зелимхана не знаю, что одна Зезаг доводится мне

родственницей по матери, да к тому же маленьких

детей жалко.

— Кто сказал тебе, что их сослали в Енисейскую

губернию? — спросил Зелимхан, не поднимая головы.

— Один из надзирателей. Но это когда я пошел

туда уже второй раз и то — по секрету. Просил никому не

говорить о своем разговоре со мной.

Оба они умолкли. Зелимхан будто окаменел.

— Странно как: русский человек и так

сочувственно отнесся к нашим делам, — снова заговорил

Эльберд. — Я даже спросил его, почему так. А он сказал,

что есть такие люди, которые хотят убрать белого царя.

Они желают видеть тебя, Зелимхан.

— А что это за люди? Ты не спросил? — поднял

голову Зелимхан.

— Нет, не знаю, — отвечал Эльберд. — Но вроде

бы их называют анархистами.

— Анархисты?.. А какой они веры? — спросил абрек.

— Не знаю ничего. Он только сказал, что среди них

есть русские, армяне и другие.

Зелимхан вдруг вспомнил своего давнего друга по

тюрьме — Костю, который говорил, что чиновники царя

обижают русских не меньше, чем других, и всячески

поддерживал Зелимхана, доказывая, что нужно уби-

вать всех притеснителей народа, одного за другим.

Бобров тогда спорил с ними обоими, объясняя, что всех

жестоких начальников не перебьешь, и, пожалуй, он был

прав. Бобров тогда называл Костю террористом. Но

воспоминание это только промелькнуло и исчезло,

вытесненное нынешней его огромной бедой: его семьи нет

здесь, на родине, его жена, дети в ссылке, и он бессилен

¦помочь им.

Тяжело вздохнув, Зелимхан поднялся и стал

прощаться.

Ушел он, как всегда, ни слова не сказав о том, куда

направится и когда наведается вновь.

В окнах домов загорелись огни, но свет их с трудом

пробивался сквозь стену по-зимнему голых, но густо

растущих деревьев. Абрек чутьем разыскал узкую

улицу, уходящую в глубь аула. Ее почти всю

перекрывал густой навес деревьев. Здесь особенно ощущалась

знобящая сырость чеченской черной зимы. Харачоевец

проехал еще несколько домов и свернул влево, в узкий

переулок. Здесь он спешился и постучал в деревянные

ворота рукояткой плетки.

— Кто там? — спросил женский голос.

— Гость издалека. Примете?

Несколько минут стояла тишина. Затем отворилась

маленькая калитка и из нее вышел человек с фонарем,

при свете которого можно было разглядеть

продолговатое лицо с ястребиным носом. Человек этот поднял

фонарь, желая разглядеть гостя, и тут же сделал шаг

назад.

— А-а, Зелимхан... Неужто это ты? — произнес он с

неестественным оживлением. — Да будет с миром твой

приход. Заходи.

— Баркалла, Багал. На сей раз не смею

задерживать тебя, — отвечал Зелимхан, не слезая с

коня.

— Что за беспокойство, милости просим, —

засуетился Багал, протягивая руку к узде коня.

— Нет.

— Что-гатсбудь случилось? — встревожился

Одноглазый. — Ты же только утром уехал. Забыл что-

нибудь?

— Ничего не забыл, — глухо сказал абрек и слегка

наклонился в седле.

Одноглазый поднял фонарь повыше, стараясь

разглядеть выражение лица гостя.

— Багал!

— Что?

— Я вижу, ты вооружен.

— Да.

С минуту стояло тягостное молчание.

— Тогда защищайся, — сказал Зелимхан.

Одноглазый испуганно попятился, фонарь заплясал

в его руке, и тени вокруг покачнулись.

Глухой выстрел нарушил сонную тишину аула.

Одноглазый упал мешком на землю. Зелимхан спешился,