Поздняков повернул лицо к Лешке, улыбнулся.

— Шофер, Леша. Простой шофер.

— Ну да, рассказывайте! — И Лешка даже присвистнул.

— Да, шофер.

— Дай слово! — вырвалось у Лешки.

— Вот провалиться мне на этом месте!

И оба громко рассмеялись.

После завтрака Поздняков и Танхаев лежали у костра. Лешка и моторист купались.

Танхаев протянул Позднякову обернутую в бумаге книгу.

— Вот, Алексей Иванович, литературой обзавожусь, библиотеку свою подбираю.

Поздняков нехотя повернулся на бок, взял книгу, открыл первую страницу. Это была «Книга для родителей» Макаренко.

— Нет, не читал, — он вернул книгу Танхаеву. — Читал Макаренко только «Педагогическую поэму», — и снова лег на спину, уставился в бездонное небо.

Танхаев подвинулся ближе.

— А я читаю, Алексей Иванович, хорошая книга! — Он постучал пальцем по корочке, раскрыл, перелистал страницы. — Вот послушай:

«…Если вы хотите родить гражданина и обойтись без родительской ласки, то будьте добры предупредить об этом общество, что вы собираетесь сделать такую гадость…»

— Крепко завернул, а? А ведь верно, а?

Поздняков отвернулся к реке, насупился. Наступило долгое томительное молчание. Слышно было, как шлепали по воде весла плывущих карбазов да звонкое бульканье — Лешка бросал голыши в Лену. Случайный блуждающий взгляд Позднякова задержался на шоколадной щеке Танхаева, по которой медленно скатилась слеза.

— Ты что, Наум Бардымович?

— А?.. — Танхаев встряхнулся, будто отогнал дрему, отер глаза. Тихо, с горечью прошептал:

— У меня тоже были дети, Алексей Иванович, тринадцать лет назад были…

Вечерело, когда они снова вернулись в Качуг. Проходя мимо клуба, Танхаев увидал стоявшую под раструбом громкоговорителя целую толпу мужчин, женщин. Никогда такой толпы под радиорупором не видел Танхаев. Что передают?

— Послушать надо, Алексей Иванович. Подойдем?

Танхаев первым приблизился к толпе, громко спросил:

— О чем говорят?

Человек в промасленной куртке угрюмо посмотрел на веселого незнакомого бурята, коротко бросил:

— Война!

— Эй, инженер, тебя в проходной спрашивают! — окликнула Житова девушка. — Такая красивенькая приехала!.. Жена, что ли?

Житов похолодел: неужели Нюся? Отряхнул с рукава стружку, провел рукой со лба назад по смоляным кудрям, поспешил к проходной будке. Нюська!

— Здрасте, Евгений Палыч! — улыбается, а сама так и смотрит в глаза, рад ли?

— Здравствуй, Нюся? Ты как сюда? К нам? — Житову не верится, что перед ним она, Нюся!

— А я в Иркутск, Евгений Палыч, в музыкальное училище еду. Документы велят сдать, ну и еще зачем-нибудь… Как вы тут?

— Хорошо, Нюся. Хочешь, покажу наш ДОК?

— ДОК? А чего я в них понимаю, в ДОКах-то ваших, Евгений Палыч? — рассмеялась Нюська.

Житов смутился. В самом деле, зачем Нюсе ДОК? Не нашел лучшего предложить.

— Ты, наверное, устала с дороги? Пойдем в столовую! Ты проголодалась?

— Ой, Евгений Палыч, как были вы суматошный, так и остались. Да ничегошеньки я не хочу!.. Вон машина гудит, меня кличут…

— Как? Уже?..

— До свиданья, Евгений Палыч. А будете в Иркутске, в музучилище меня спросите. Я в Иркутске дней десять буду, у тетки… До свиданья!

Нюська помахала ему рукой, убежала к машине. Житов не пошел за ней, постоял, посмотрел вслед умчавшейся трактом машине с Нюськой, вернулся в цех.

— Инженер, видал свою девку?

Слово «девка» резануло Житова по слуху. Нюся — и «девка» никак не вязалось в его представлении, хотя и сам в душе жалел порой о ее грубоватых манерах. Не ответив девушке, прошел мимо.

— Девоньки, война! Война с Германией, девоньки! — покрывая шум пилорам, раздался за его спиной чей-то выкрик.

Через минуту ДОК опустел, замер, и рабочие собрались под единственным на автопункте громкоговорителем. В необычной, пугающей тишине тихо простонал голос:

— Мамоньки, чего ж теперь будет-то!..

— Алексей Иванович, а вам только что звонили с вокзала…

— Кто?

— Вот, пожалуйста, я записала все слово в слово.

И еще: вас Игорь Владимирович ждет. Он там, в техотделе… пригласить?

— Да-да, пригласите… — машинально произнес Поздняков, весь ушедший в чтение записки.

«Передайте Алексею Ивановичу, что санитарный поезд отходит в семь часов… в семь часов вечера… по местному времени… Я его буду ждать на перроне… у поезда… Очень прошу вас передать… очень важно… Червинская Ольга Владимировна…»