Хризалида
вернуться

Малахиева-Мирович Варвара Григорьевна
Шрифт:

«Я живу в жестоких буднях…»

Я живу в жестоких буднях, В черных снах, в позорных днях. У меня в колодках руки, Ноги в тяжких кандалах. Надо мною вьется ворон, Ворон с кличкой «Никогда». Предо мной колодец черный. Спит в нем мертвая вода. С отвращеньем, с тошнотою Жажду смертную мою Этой мертвою водою Утоляю я. И сплю. [1921]

«Туманы утренние тают…»

Туманы утренние тают, В полях святая тишина. Капуста сизо-голубая Мечтанья сонного полна. За васильковою межою, Где белокурые овсы Под сребротканой пеленою Еще не высохшей росы, Как орифламмы золотые Зенита летнего, везде Взнеслись рябины полевые На опустевшей борозде. Склонись душой своей усталой, Непримиренной и больной, Как стебель сломанный, завялый, К груди забытой, но родной. [1921]

«Не шумите, ветры, так приветно…»

Не шумите, ветры, так приветно. Я не здешний. Я от века странник. И со мной шептаться вам запретно. Из эдемов мира я изгнанник. Для меня нет отдыха и крова, Ни струи прохладного ручья Ни в пределах жребия земного, Ни в иных пространствах бытия. [1921]

Рассвет

Выплывают из пещеры Ночи Смутные предметы, лики дня. Недоверчиво знакомые их очи И нерадостно косятся на меня. Полупризрак, полутень былого, Я для них смущающий укор И намек, что тайн пути ночного Не уловит утренний их взор. Белизной синеющею двери Больно ранят сумрачный покой. Свет растет, но взор ему не верит, Взор души с полночной слился тьмой. Стук ножа в подпольной кухне гулок. Где-то льется переплеск ведра. Воз грохочет в дальнем переулке, День базарный — повезли дрова. Рынок жизни. Купля и продажа. Бой стяжаний. Жажда обмануть. Тихо шепчет сердце: «О, когда же На земле окончится мой путь». 18 октября 1921, Сергиев Посад

На тюремной прогулке

Опять мне идти по той же дорожке. Помоги мне, Господи, помоги… Пробей в тюремной стене окошко Иль нетерпенье мое сожги. Стеной у стены всё те же березы, За стеною, Господи, всё тот же плач, Наутро всё той же казни угрозы, Сторож немой и глухой палач. И желчь, и уксус трапезы тюремной, Перезвон оков, часовых шаги, Досуг мертвящий, труд подъяремный, Помоги мне, Господи, помоги! 10 ноября 1921, Сергиев Посад

«На этот синий купол в инее…»

На этот синий купол в инее И на морозный этот крест Туманы зимнего уныния Ползут с изгнаннических мест. Туманы дольние и слезные Со всех сторон плывут, плывут. И осенения березные Для них шатер тоски плетут. И льнут, и льнут воспоминания К багряно-тусклым кирпичам Всей подневольностью изгнания, Всей болью по родным краям. 2 декабря 1921, Сергиев Посад

«Ущербный месяц выплывает…»

Ущербный месяц выплывает Над белым саваном полей И тусклый медный свет роняет На половицы у дверей. Такой же, гаснущий и хмурый, К остывшей печке прислоня Свой лик, ущербный и понурый, Порой ты смотришь на меня. И жизнь моя тогда — гробница, Где на истертых письменах Неясно мертвый свет струится Воспоминания и сна. 21 декабря 1921, Сергиев Посад

«Ах, я не смею тосковать…»

Не мне роптать.

[Баратынский]

Ах, я не смею тосковать — Не мне роптать. Не мне роптать. Так милосерд Господь ко мне И в горних духа, и вовне. Так много света мне дано В мое убогое окно; Таких видений чудеса Мне посылают небеса; Такой великой красотой Земная жизнь передо мной Цвела и вновь цветет, Горит, сияет и поет… . Но в небе есть одна звезда, Чье имя — Нет. А было — Да. 17 мая 1923, Сергиев Посад