Хризалида
вернуться

Малахиева-Мирович Варвара Григорьевна
Шрифт:
Тоскует дух, и снятся ему страны, Каких в пределах жизни нет. Но в час, когда сквозь алые туманы В речной дали пурпуровый рассвет Конец бессонной ночи возвещает, Там, на востоке, тонких облаков Живое золото, как остров, возникает, Над океаном призраков и снов. Припав к нему в томленьи беспредельном, Забытый рай на миг я узнаю. И всё, чем сердце ранено смертельно, Звучит как пенье ангелов в раю. Но крепнет день, и гаснет рай мой дальний, И лишь перо жемчужного крыла Плывет в дали безбрежной, беспечальной, Куда и жизнь ушла. [1918]. Киев, Трехсвятительская ул.

«Ходят стаями и парами…»

Ходят стаями и парами, Одиночками бредут Колеями душно старыми, На ногах веревки пут. Цель указана, приказана: Размноженье, труд, покой. Навсегда глаза завязаны Чьей-то тяжкою рукой. И просторов Бесконечности, Голубых воздушных рек, Солнца Жизни, далей Вечности Не видав, уснут навек. 1918. Киев, Владимирская горка

«На Илью Пророка сын мой родился…»

На Илью Пророка сын мой родился. Без чувств я лежала, в бреду сгорая. Слабый ребенок тут же крестился. Белая рубашка, лента голубая. Священник, подруги, все мне пророчили Страшное что-то. И были сны: Месяц не месяц, серпик отточенный На небо вышел. И с левой стороны. Спрашиваю я Пресвятую Деву: Кого этим серпиком будут жать? А она говорит мне тихонько без гнева: Сына и грешную мать. [1918]

«Душно мне, родненький, сын мой Иванушка…»

Душно мне, родненький, сын мой Иванушка, Тошно, и нету в груди молока. Ранней зарей на лесную полянушку Выйду с тобой на руках. Белой росой напою ненаглядного, Трав чудотворных нарву… Что это? Юного, крепкого, стройного Вижу тебя наяву. Ты ль надо мною любовно склоняешься, Перстень в руке задрожал. Ты ли со мною, мой сын, обручаешься, Ты ль женихом моим стал? [1918]

«Ночи горячие. Смолы кипучие…»

Ночи горячие. Смолы кипучие. Звездные ласки. Лучи и мечи. Бог покарает нас каменной тучею. О, не зови меня, милый, молчи. Чьи эти очи ко мне приближаются? Плачет малютка мой сын. Крохотный ротик к груди прижимается. Господи, Ты нас рассудишь один. [1918]

Из цикла «В стенах»

1. Гиацинты

Предсмертное благоухание Тяжелых розовых цветов, Их восковые изваяния И неотступно томный зов Любви и смерти в их цветении Блаженный навевают сон О близком, сладком исхождении Из стен пространства и времен.

4. У аптечного шкафа

Из старого скорбного шкафа, С коричневых полок суровых Иод чудодейный глядит, Пропитанный запахом моря. О море, быть может, тоскует И водоросль нежную он вспоминает, Коснувшись ручонки больного ребенка Иль девичьей шеи. С ним рядом на полке В нарядной зубчатой короне Приветливый датский король И хина — проклятье и ужас Трехлетних особ малярийных Зловеще пушистого вида. И горечью дышат сухие кристаллы. А вот — валерьяна, пьянящая кошек, Вакханка болотных проталин. По капле прольется в отбитую рюмку И нервы стареющей тети Насытит терпеньем. Убогая доля! Служители стен ненадежных Темницы земной терпеливо Согласны на скучную службу. Лишь опий, овеянный снами, Объятый тоской запредельной — Служитель иного. Но только пред шкафом аптечным Об этом ни слова.

5. Ребенку

Две куклы крохотных: растерзанный верблюд, Комочек желтый ватного цыпленка — В стенах постылых нежно выдают Священное присутствие ребенка. И новый мир, и целые миры Воссоздают первичное движенье Творящей воли. Стены и ковры — Полей, лугов, садов отображенье. И город на окне, и под столом леса, И в чашке океан. И нету стен постылых. Творящей воли их сложили чудеса, И рай возник на пустыре унылом.

6. Тетя

Обезножела старая тетя. Лежит в постели девятый день В полусознанье, в полудремоте. Племянники думают: просто лень. А старая тетя у грани сознанья Нашла боковую тропинку одну, Какой не находит племянник, Когда отходит ко сну. Ни сон, ни жизнь, а явь боковая, От жизни и сна в стороне. Туда улетает тетя хромая, Легка, как птица, в своем полусне.