Хризалида
вернуться

Малахиева-Мирович Варвара Григорьевна
Шрифт:

Колыбельная

Наташе

Спит над озером тростиночка. Спи, усни, моя былиночка, Сладко-горький мой вьюнок, Голубой мой ручеек. Ты по белым-белым камушкам Доплывешь до моря синего. Баю-баюшки, дитя мое, Богоданное, любимое. Я уйду в края безводные, Над волнами над песчаными, Я прольюсь в пески холодные, Буду спать между курганами. За рассветными туманами Золотое море светится. Спи, не плачь, моя желанная, Все пути у Бога встретятся. 1920, Сергиев Посад

«Баю, баю, баю, Лисик…»

Лису

Баю, баю, баю, Лисик, Баю, баю, мой пушистик, Золотая шубка, Вишневые губки. Вишневые ветки Полны белым цветом. От синего неба Синие просветы. Голуби летают С каждым кругом Выше. С каждым кругом Тише. Баю, баю, баю. 23 октября 1920, Сергиев Посад

«В осияньи белом инея…»

В осияньи белом инея, В бирюзовых небесах Золотая встала скиния В бледно-радужных кругах. Под завесой голубеющей Скрыты Божьи письмена. И в лучах невечереющих Даль безродная ясна. 12 декабря 1920

Из цикла «Рождественские посвящения»

Комната Шуры Добровой

Бердслей, Уайльд и Боделэр В твоем лилово-синем гроте Своих падений и химер Курят куреньем приворотным. Но в пряном воздухе твоем, Как луч лампады золотистый, Уж зреет дума об ином, Священножертвенном и чистом.

Елизавете Михайловне Добровой

Mater dolorosa, На твоих глазах Крестной скорби слезы. А в твоих глазах Тайны омовенья Чистою росой, Тайна пробужденья Жизни в мир иной.

Дане Андрееву

Я видела крестик твой белый, И абрис головки твоей, И взор твой, и робкий и смелый, В крестовом походе детей. Ты лилии рвал по дороге, Следил за игрой облаков, Но думал, все думал о Боге, И радостно взял тебя Бог. А после родился ты в Риме И жил в нем — художник-поэт. В истории есть твое имя, А в сердце храню я твой след. 1920, Москва

К портрету неизвестного

Посвящается Л.И. Шестову и М.В. Шику

Печальной тайною волнующе согреты Черты двух душ, покинувших меня. Являет лик безвестного портрета, Загадочно в себе соединя Мысль одного, глубинный свет другого — И общего изгнания пути. Глядят глаза и мягко и сурово, В устах застыло горькое «прости». Таит следы недоболевшей боли Мучительно приподнятая бровь. Боренье тяжкое своей и Божьей воли И отягченная изменою любовь. Как любит он со мною долгим взглядом Обмениваться в ночь без отдыха и сна. И до утра исполненную ядом Мы чашу пьем. И нет у чаши дна. 1921, Сергиев Посад

Сестре А.Г.М

Должна быть шпага, на которой клянутся.

Слова бреда

Твой озаренный бледный лик, Твой голос, дико вдохновенный, В пожар души моей проник, Как перезвон набата медный. «Должна быть шпага. На клинке Ее начертаны обеты. Не здесь. Не в мире. Вдалеке, В руках у Бога шпага эта». Как белый саван, облекал Тебя наряд твой сумасшедший, И неземным огнем сиял Твой взор, в безумие ушедший… Мой дальний друг, моя сестра, Я эту шпагу отыскала И знаю, как она остра — Острей, чем самой смерти жало. 1921, Сергиев Посад

Из цикла «Первое утро мира»

1. «В первое утро мира…»

В первое утро мира Слетелись эльфы На крылах стрекозиных На песчаный холмик, Где розовый вереск Кадил ароматами Росного ладана. «Молились вы Богу, Малютки крылатые?» — Спросил их Ангел У райских врат. В первое утро мира Ответили эльфы Строгому Ангелу На призыв к молитве: «Молитва наша — Трепет крыльев И их переливы На утреннем солнце. Причастная чаша — Розовый вереск. И аллиллуйя — Наши поцелуи».