Хризалида
вернуться

Малахиева-Мирович Варвара Григорьевна
Шрифт:

«Желтый лист на тонкой ветке…»

Желтый лист на тонкой ветке — Золотая колыбель, В ней ребенок огнецветный, Чье прозвание — Капель. Покачается малютка В колыбели золотой От рождения минутку И смешается с землей. 8 ноября 1928, Сергиев Посад

«Строгий и печальный взгляд…»

Валерии З<атеплинской>

Строгий и печальный взгляд По-советски стриженой мадонны Затаил привычной скорби яд. Меч не вынут из груди пронзенной. Точно страшно вынуть этот меч. Точно скучно, если боль уйдет. И решило сердце — боль сберечь Оттого, что радости не ждет. А вдали, в нагорной вышине, Уж в цвету оливы и платаны. Вести шлют в долины о весне, Полные надежны несказанной. 10 ноября 1928

«Когда схватит горло клещами…»

Когда схватит горло клещами И стиснет клещи палач, Не рвись у него под руками, Не моли о пощаде, не плачь. Затворись в голубую келью, Куда ему входа нет, И боль раскаленная тела Претворится в прохладу и свет. 13 ноября 1928

«Ужасное слово “массы”…»

Ужасное слово «массы». Алмазный звук — «человек». Племена, народы и классы Алмазный звук рассек, Когда завершилась тайна И в косном мире возник Сорвавший покровы Майи, Носящий имя Лик. 13 ноября 1928

«Бессонной долгой ночью…»

Бессонной долгой ночью, Когда слушаешь так напряженно Докучные совести мысли И стоны в глухих подземельях Своих, заточенных в темницу Великих возможностей жизни. Бессонной долгой ночью, Вздыхая в тоске и томленьи, Хотело бы сердце покинуть Навеки привычные стены, И тех, кем оно любимо, И всё, что здесь полюбило. Сума и посох дорожный. Пустыня. Молчание. Звезды. Возврат к чистоте первозданной Очам, в темноте открытым, Предносится в смутном мечтаньи. И рядом нежданно другое Теснится в пределе сознанья Прибоем властным и грозным: Застенки. Замученных жизней Глухие призывные вопли, Во тьме затаенное горе И слезы тоски безысходной. Утраты, отчаянье, гибель — По струнам натянуты туго. От жизней, сокрытых во мраке, От ближних, и близких, и дальних, От всех, кто живет на земле. . О нет, не звездам, не пустыне, Не снам красоты первозданной — Придется мне душу отныне Отдать мировому страданью. 17 ноября 1928

«По привычке протянула руку…»

По привычке протянула руку. Вот она — знакомая тетрадь… Но в душе такая лень и скука, Что не знаю, как, с чего начать. Скука, лень, еще куда ни шло бы, Но под ними смутно вижу я Душные подпольные трущобы, Где живет тоска небытия. «Нет» всему, что имя жизни носит. «Да» — безликой, безымянной тьме. И скелет безглазый и курносый — Бес унынья — кроется во мне. 23 ноября 1928

ИЗ ЦИКЛА «МАТЕРИ»

«Кружечка. Сода. Рука терпеливая…»

Кружечка. Сода. Рука терпеливая Долго искала ее поутру. Сердце сжималось любовью тоскливою: «Что как без дочери к ночи умру?» «Голос недобрый. Больная. Сердитая. Знаю, что в тягость ей это житье. Женская доля ее непокрытая. Господи, призри на немощь ее». Синий кувшинчик. Купелью последнею Был он для слепеньких ветхих очей. Тут же подсвечника башенка медная, Бабушкин дар для карсельских свечей. Тикает маятник-страж над могилою, Счетчик ночей одиноких и дней. . Жить и при жизни тебя приучила я Молча, как в царстве теней. [январь 1929]

«Ой, матушка, солнце садится…»

Ой, матушка, солнце садится. Родимая, ночка идет. До утра душа истомится, Как птаха в морской перелет. Завидят касатки в тумане Поутру Кощеев дворец На острове там, на Буяне, Где встал над тобой голубец. Ой, дайте, касатки, мне крылья В Кощеево царство слетать. Там в клети подземной забили Гвоздями родимую мать. 28 января 1929, Сергиев Посад

«Разломать бы Кощееву горницу…»

Разломать бы Кощееву горницу, Раскатать бы ее по доскам. Там родимую нашу затворницу Он связал по ногам и рукам. Вереи оборвать бы железные, Разметать бы покров земляной. Встань, родимая, встань, болезная, Сядь на солнышке рядом со мной. Ты ломай — не ломай ее горницу, Стой над нею хоть тысячу лет — Не промолвит она, не ворохнется, Не проглянет на белый свет. 29 января 1929, Сергиев Посад