Что, если этот Колян не одну квартиру ограбил, потому так болезненно относится к чужой собственности? Вот уж не предполагала, что и у воров своя философия.

Зазвонил телефон. Стеклова отложила утюг, вошла в гостиную и вопросительно взглянула на парня.

– Берите, - кивнул он.
– Может, подруга.

Это и Впрямь оказалась Березова.

– Иду, - коротко предупредила она, и Стеклова растерялась. Пока думала, что ответить, Надежда положила трубку.

– Сейчас она будет здесь, - сказала Коляну с некоторым вызовом.

– Очень приятно.
– Он продолжал печатать.
– Я, кажется, уже в приличном виде? Сообщать о моей профессии не обязательно.

– Сами представитесь.

Интересно, есть ли у него свой дом, семья? И если есть, то где? И что сказать о нем Березовой?

Почти не удивилась, когда, перестав печатать, он спросил:

– Вероятно, вас одолевает множество вопросов, откуда я, куда, зачем? Увы, я не современный Робин Гуд, у меня все гораздо сложнее. В семидесяти километрах отсюда, в Волногорске, мой дом. Детский. Единственный, где меня еще помнят и любят.

– В Волногорске?
– удивилась она.
– Это же город моего детства!

– Выходит, земляки?
– Он развернулся на стуле.
– В какой школе учились?

– В третьей.

– Ну а я через дорогу, в десятой, и наверняка пулял в вас снежками и дергал за косички.

Они как-то одновременно улыбнулись своему детству, и Стекловой почудилось, что и впрямь когда-то знала мальчишку со слегка раскосыми глазами.

– У меня в третьей дружок учился, Вовка Денисов.

– Знаю!
– обрадовалась она.
– Такой кучерявый, худющий!

– Он самый.

– Небось в курзал на танцы бегали?

– Бегал.

– Я тоже. Мне уже начинает казаться, что когда-то вы пригласили меня на танец.

– Очень возможно.

– Случайно, с Витькой Косяковым не знакомы?

– Косяков? Что-то не припомню. А кто это?

Она строго взглянула на него.

– Ваш коллега.

– Неужели у такой интеллигентной женщины есть знакомые воры?

– В одном дворе жили, никуда не денешься.

– Пардон, вам сколько лет?

– Двадцать семь.

– Выходит, одногодки?

– Я так и думала. Что же это с вами, а?
– вырвалось у нее отчаянно. Вдруг захотелось защитить, оградить его от опасности, от чего-то грозно нависшего над ним.

Он уловил этот миг ее настроя и успокаивающе кивнул:

– Ничего, все устроится, Татьяна Васильевна.

Рассказать бы ей обо всем, что случилось с ним, но в эту минуту легким толчком в грудь напомнила о себе Зоя. Это ей он нес весь груз впечатлений, болей и не должен был преждевременно сбрасывать его. Но как теперь явится, опять переступив тот барьер, через который дал слово уже никогда не перешагивать?

Не раз представлял длинные вечера с нею. По-восточному бросит матрац на пол, поставит на проигрыватель диск с какой-нибудь успокаивающей мелодией и, положив ее голову себе на грудь так, чтобы видеть выражение ее глаз, будет читать в них приговор и понимание, начнет долгий разговор до утра. Прежде всего расскажет о городах, где побывал, какие они разные не только архитектурой, планировкой, но и характером. Да, у каждого свой характер, и уже на вокзале, едва сойдя с подножки поезда, можно почувствовать, какой он: раздражительный, нервный или спокойный, приветливый. Есть города-ребусы, которые трудно разгадать с ходу, надо немного пожить в них. А есть, как люди-экстраверты, нараспашку, без всяких тайн, смело протягивающие тебе руки. В таких даже как-то неловко объегоривать. Существуют города-западни, из которых надо немедленно убегать, иначе крышка. Тот, в котором он сейчас, именно из таких, но, опьяненный свободой, он не сразу почувствовал это. Когда-то учил Мирку: "Узнавай города по глазам людей". Где она сейчас? В какой колонии пропадают ее молодые годы? А может, образумилась и, как мечтала, вышла замуж, нарожала детей?..

Около года они ездили вдвоем, удрав от Чая, его опасной опеки. Поначалу Мирка не протестовала, что он не дает ей развернуться в полную силу.

– Есть на что прожить день, и хорошо, - говорил он, умеряй ее воровской азарт.

Новизна открывшегося мира захватывала, увлекала. Он водил Мирку по музеям, театрам, выставкам, и красота человеческих творений незаметно входила в его сердце, вызывая диссонанс в мироощущении и раздумьях о собственной жизни. К тому же ухитрялся не расставаться с книгами. Обычно не нагружался ими, а, прочитав очередную, с грустью оставлял ее где-нибудь на видном месте и налегке продолжал свой бесконечный бег.

Музеи, книги, театры постоянно напоминали об иной, более достойной его роли в этом мире, которую он никак не мог нащупать.

Иногда Мирка взрывалась возмущением:

– Боишься замараться?

А однажды страшно сказала:

– Считаешь себя благородненьким? Да ты в сто раз хуже меня! Питаешься чужими душами.

Выходило, что он своего рода Мефистофель. Пробовал оправдаться:

– Это милосердие - забирать чужую боль, страдания, усталость.

– Но ведь ты чаще крадешь радость, восторг, спокойствие.