Размышляя о том времени, он машинально стянул с себя одежду и не заметил, как оказался в окружении мальчишек, только что гонявших на поляне мяч.

– Гля, какой разрисованный!

– Дяденька, ты что, из-за решетки?

– А может, из Африки?

– А ну, брысь!
– цыкнул он на пацанву, зажмурился и ринулся в воду. Лишь когда тело вошло в водную остуду, опомнился и пожалел, что не устоял - надо бы сдержаться, не рисковать, поскольку только что выпил в буфете вокзала рюмку коньяку. Но было поздно: кровь энергичными токами запульсировала в висках, по телу пробежала судорога.

Пистолетный выстрел произвел бы меньшее впечатление, чем телефон: зазвонил так внезапно, так спасительно, что она подскочила на стуле.

– Вас нет дома, - раздалось из детской.

Но трубка уже была в руке. Не зная, кто говорит, Стеклова собралась отбарабанить, в какую обстановку угодила, когда парень быстро вошел в комнату. На другом конце провода удивленно алекал чей-то женский голос, но она не узнавала его. Парень смотрел на нее с цепкой настороженностью, и это сдерживало.

– Слушаю, - сказала не своим голосом, невольно подчиняясь взгляду пришельца.

– Таня? Таня?
– допытывалась трубка, и Стеклова наконец поняла, что это Березова.
– Что случилось, Татьяна? Болеешь?

– Да.

– Что с тобой?

– Да так...

– Я чуть позже забегу. Ты свободна?

– Да! Да!
– обрадовалась она и положила трубку.

– Придет?
– спросил парень таким тоном, будто говорил: "Все ясно".

– Может, придет, а может, нет, - вызывающе сказала она. Разговор с подругой обнадежил и придал уверенность.

– Что будем делать дальше?
– Она потянулась за сигаретами и отбросила пачку - та была пустой.
– Может, наконец расстанемся? Вы отдохнули, что еще?

– Не могу же я выйти на улицу в таком непристойном виде.
– Кивнул на рубашку в кровавых пятнах.
– Мне бы постирать ее, высушить и зашить. А может, у вас найдется что-нибудь взамен?

Она пожалела, что совсем недавно израсходовала фланелевую рубашку мужа на половую тряпку - сунула бы сейчас, и будь здоров. Готовая на все, лишь бы этот тип скорей сматывался, проговорила, стараясь сохранить в голосе твердость:

– Снимайте, простирну. Как раз солнце с ветром, высохнет быстро.

Он послушно разделся, оставшись в майке с глубоким вырезом, и Стеклову покоробило от татуировок на его груди.

– Не обращайте внимания, - улыбнулся он.
– В тех краях, откуда я, подобная живопись в моде. Но это вовсе не значит, что я не уберег от наколок душу.

– Что же это за края?
– процедила она.
– Где находятся? На какой планете? Впрочем, расскажете потом.
– Она перехватила у него батник и поспешила в ванную.

Насыпала в тазик "Лотос", замочила рубаху. Пока она здесь, парню ничего не стоит пошарить в серванте. Как в плену. Кто знает, что ему придет в голову. Вот сейчас перешагнет она порог комнаты, а он, чего доброго, огреет чем-нибудь тяжелым по голове. Может, это не его пятна? Может, кого ухлопал? Что, если выйти на балкон и крикнуть кого-нибудь?

Стирала деловито, не спеша, оттягивая время. Возвращаться в комнату вдруг стало боязно до тошноты. "Господи, как в дурном детективе", прошептала она. Отжав рубашку, принялась за платье и Юркины штаны. Потом с тазиком в руках, точно в холодную воду, вошла в гостиную. Стараясь не выдать страха, деловито зашагала на балкон.

Парень сидел за столом и что-то писал.

– Уж не мой ли очерк дописываете?
– на ходу усмехнулась она, удивленная этой мирной картиной.

– Именно так, - буркнул он, не отрываясь от стола.

"Это еще можно пережить", - подумала она. Развесила белье на веревке и перегнулась через перила. Внизу сидели две пожилые женщины с детскими колясками, на правом балконе седьмого этажа Вася Кругликов возился с телеантенной. Мирная картина слегка успокоила.

– Не обижайтесь, но очерк у вас, как столовский сухарь, - сказал парень, когда она вернулась с балкона.
– Все вроде нормально, однако нет ярких деталей, глазу не за что зацепиться. По дорожке птицефермы ваша героиня идет, "как по солнечному лучу". Ах, как красиво! А не надо красивостей. Вы скажете, что не забыли упомянуть ее мозолистые ладони? И это надоело, потому что было, было, было. А вот напишите, чем она живет помимо фермы. Неужели с детского возраста лишь о том и мечтала, чтобы возиться с курами? Нет, я не спорю, этот труд важен, почетен, нужен. Но что он дает душе человека? Как удовлетворяет материальные потребности, я догадываюсь. А вот душевные? Я не об элементарном удовлетворении, которое должен приносить любой труд. Я о том, как он развивает душу человека. Двадцать лет среди куриного помета и квохтанья... Сам превратишься в курицу.

Стеклова опустилась в кресло. Тирада поразила ее циничной неожиданностью. Между тем парень продолжал:

– Вот вы пишете, что в юности она прекрасно играла в драмкружке, даже была рекомендована известным режиссером в театральный, но из-за потери слуха все сорвалось. Нашел ли дар Ольги выход в другую сферу деятельности, кроме птицефабрики?

– Работа не просто устраивает ее, а захватывает. К тому же она общественница.

– Пусть будет по-вашему. Предположим, из нее и впрямь вышла гениальная птичница. Кто в данном случае в выигрыше? Общество? Возможно. А сама Андреева?.