В начале своей новой карьеры пани Мелитон была настроена мрачно и даже цинично.

– Ксендз, - говорила она лицам, пользовавшимся ее доверием, - получает доход со свадьбы, а я - с обручения. Граф... берет деньги за случку лошадей, а я - за то, что знакомлю людей.

Со временем она стала воздержаннее на язык, а иногда даже позволяла себе морализировать, ибо заметила, что высказывание общепринятых взглядов и суждений благоприятно влияет на повышение доходов.

Пани Мелитон давно была знакома с Вокульским. Она охотно посещала публичные зрешща, любила следить за людьми и очень скоро подметила, что Вокульский что-то слишком уж благоговейно смотрит на панну Изабеллу. Сделав это открытие, она только пожала плечами: что ей толку в том, что галантерейный купец влюбился в панну Ленцкую? Другое дело, если бы ему приглянулась дочь купца или фабриканта, тогда пани Мелитон могла бы начать сватовство... А так...

Но когда Вокульский привез из Болгарии состояние, о котором рассказывали чудеса, пани Мелитон сама завела с ним разговор о панне Изабелле, предложив свои услуги. Между ними установилось молчаливое соглашение: Вокульский щедро платил, а пани Мелитон доставляла ему всевозможные сведения о семействе Ленцких и их высокопоставленных знакомых. При ее же посредничестве Вокульскому удалось приобрести векселя Ленцкого и серебро панны Изабеллы.

По этому случаю пани Мелитон пожаловала на квартиру к Вокульскому и принесла ему свои поздравления.

– Разумно, очень разумно вы беретесь за дело, - говорила она.
– Правда, от серебра и сервиза пользы будет немного, зато скупка векселей - это мастерский ход... Сразу виден купец!

Услышав такую похвалу, хозяин открыл письменный стол, порылся в нем и достал пачку векселей.

– Они?
– спросил Вокульский, показывая пани Мелитон бумаги.

– Они самые! Не отказалась бы я от такой суммы...
– заметила она, вздохнув.

Вокульский взял пачку, обеими руками и разорвал ее пополам.

– Что, по-купечески?
– спросил он.

Пани Мелитон с любопытством посмотрела на него и, покачав головой, пробормотала:

– Жаль мне вас.

– Почему же, если позволите...

– Жаль, - повторила она.
– Я сама женщина и знаю, что женщин завоевывают не жертвами, а силой.

– Так ли?

– Силой красоты, здоровья, богатства...

– Ума, - добавил в тон ей Вокульский.

– Не столько - ума, сколько кулака, - возразила пани Мелитон и язвительно усмехнулась.
– Я хорошо знаю свой пол и не раз имела случай посочувствовать мужской наивности.

– Насчет меня прошу не трудиться.

– Вы думаете, не придется?
– спросила она, глядя ему в глаза.

– Милостивая государыня, - ответил Вокульский, - если панна Изабелла такова, какой она мне представляется, то, может быть, когда-нибудь она оценит мое чувство. А если нет, я всегда успею разочароваться...

– Чем раньше, тем лучше, пан Вокульский, тем лучше, - сказала она, вставая с кресла.
– Поверьте мне, легче выбросить из кармана тысячу рублей, чем одну привязанность из сердца. Особенно если она уже пустила корни. Кстати, не забудьте повыгоднее поместить мой капиталец, - прибавила она. Вы не стали бы рвать в клочки несколько тысяч, если бы знали, как трудно подчас их заработать.

В мае и июне визиты пани Мелитон участились, к великому огорчению Жецкого, подозревавшего какой-то заговор. И он не ошибался. Заговор действительно существовал, но направлен он был против панны Изабеллы; старая дама доставляла Вокульскому важные сведения, касавшиеся, однако, исключительно панны Ленцкой. Например, она извещала его, в какие дни графиня собирается ехать со своею племянницей в Лазенковский парк.

В таких случаях пани Мелитон забегала в магазин и, получив вознаграждение в виде какой-нибудь вещицы, ценою от пяти до двадцати рублей, сообщала Жецкому день и час...

Странно проходило для Вокульского ожидание: узнав, что завтра дамы будут в Лазенках, он уже накануне терял спокойствие. Становился равнодушен к делам, рассеян; ему казалось, что время стоит на месте и что завтрашний день никогда не наступит. Ночью его преследовали дикие видения; иногда, не то во сне, не то наяву, он шептал:

– Что же это в конце концов такое?.. Пустота... Ах, какой же я глупец...

Однако когда рассветало, он боялся выглянуть в окно, чтобы не увидеть пасмурное небо. И снова время до полудня тянулось так, что, кажется, в этом промежутке могла бы уместиться вся его жизнь, отравленная сейчас ужасной горечью.

"Неужели это любовь?" - с отчаянием спрашивал он себя.

В полдень, охваченный нетерпением, он приказывал запрягать и ехал. Поминутно казалось ему то, что навстречу едет экипаж графини, уже возвращающейся с прогулки, то, что его лошади, которые так и рвались вперед, плетутся невыносимо медленно.

Приехав в Лазенки, он выскакивал из экипажа и бежал к пруду, где обычно прогуливалась графиня, любившая кормить лебедей. Приходил он всегда слишком рано: обливаясь холодным потом, валился на первую попавшуюся скамью и долго сидел не двигаясь и не отрывал глаз от дворца, забыв обо всем на свете.