– Много... очень много!..
– воскликнул сутуловатый граф.
– Научимся же наконец ценить и грошовые прибыли.

– Дэ-э... Пенс гинею бережет...
– прибавил граф, разыгрывавший англичанина.

– Десять тысяч рублей, - продолжал Вокульский, - могут служить основой благосостояния по меньшей мере двадцати семейств.

– Капля в море, - буркнул один из купцов.

– Но можно посмотреть на это и с другой стороны, - говорил Вокульский, - которая, правда, интересует только капиталистов. Я располагаю товарами на три или четыре миллиона рублей в год...

– Вот это да!
– прошептал предводитель.

– Это не мой личный капитал, - заметил Вокульский, - он значительно скромнее...

– Люблю таких...
– сказал сутуловатый граф.

– Дэ-э...
– поддакнул англичанин.

– Упомянутые три миллиона составляют мой личный кредит и приносят мне, как посреднику, весьма небольшой процент. Однако заявляю, что, если бы мы не пользовались кредитом, а платили наличными, доход возрос бы до пятнадцати двадцати процентов, а может, и более. Так вот, эта сторона дела интересна для тех из вас, господа, кто вкладывает свои деньги в банки и получает низкий процент. Ваши деньги пускают в оборот другие и прибыль извлекают для себя. Я же предлагаю вам возможность употребить капиталы непосредственно в дело и увеличить ваши доходы. Я кончил.

– Великолепно!
– воскликнул сутуловатый граф.
– А нельзя ли все же ознакомиться с деталями?

– Об этом я буду говорить только с членами нашей компании, - ответил Вокульский.

– Вступаю, - сказал сутуловатый граф и подал ему руку.

– Дэ-э, - процедил псевдоангличанин, протягивая Вокульскому два пальца.

– Почтеннейшие!
– отозвался гладко выбритый мужчина из группы дворянства, ненавидящего магнатов.
– Вы тут говорите о торговле ситцем, которая нас совершенно не интересует. Но, господа, - продолжал он плаксивым тоном, - зато у нас есть зерно в закромах, у нас хлебное вино на складах, и посредники наживаются на нас самым - разрешите уж сказать - бессовестным образом...

Он оглянулся по сторонам, - группа дворянства, презирающего магнатов, зааплодировала.

Лицо князя, сиявшее скромной радостью, в эту минуту озарилось светом истинного вдохновения.

– Так что же, господа!
– вскричал он.
– Сегодня мы говорим о торговле тканями, но завтра, послезавтра кто запретит нам совещаться по другим вопросам! Итак, предлагаю...

– Ей-богу, чудо как говорит дорогой наш князь!
– воскликнул предводитель.

– Послушаем, послушаем!
– поддержал его адвокат, всеми силами стараясь показать, что он в восторге от речей князя.

– Итак, господа, - продолжал растроганный князь, - я предлагаю созвать следующие совещания: одно - по вопросу торговли зерном, другое - по вопросу торговли хлебной водкой...

– А кредит для землевладельцев?
– спросил кто-то из группы строптивого дворянства.

– Третье - по вопросу о кредитах для землевладельцев, - сказал князь. Четвертое... Тут он запнулся.

– Четвертое и пятое, - подхватил адвокат, - посвятим разбору общего экономического положения...

– ...нашей несчастной отчизны, - закончил князь чуть ли не со слезами на глазах.

– Господа!
– возопил адвокат, утирая нос с умиленным видом.
– Почтим нашего хозяина, великого гражданина, славнейшего из людей...

– Десять тысяч рублей, ей-бо...
– гаркнул предводитель.

– ...вставанием!
– быстро докончил адвокат.

– Браво! Да здравствует князь!..
– закричали все под аккомпанемент топота ног и грохота отодвигаемых стульев.

Громче всех кричала группа дворянства, презирающего аристократию.

Князь, не в силах дольше сдерживать волнение, принялся обнимать гостей; ему помогал адвокат, целуя всех по очереди и без стеснения проливая слезы. Несколько человек окружили Вокульского.

– Для начала даю пятьдесят тысяч рублей, - заявил сутуловатый граф.
– А на будущий год... посмотрим...

– Тридцать, сударь... тридцать тысяч рублей, сударь... Весьма, сударь, весьма!
– прибавил барон с физиономией Мефистофеля.

– И я тридцать... дэ-э...
– бросил граф-англоман, кивая.

– А я дам в два... в три раза больше, чем... дорогой наш князь! Ей-богу!
– заявил предводитель.

Два-три оппонента из купеческого лагеря тоже приблизились к Вокульскому. Они молчали, но их нежные взгляды были стократ красноречивее самых чуствительных слов.

Вслед за ними к Вокульскому подошел молодой человек, тщедушный, с редкой растительностью на лице и с несомненными признаками преждевременной изношенности. Вокульский встречал его в театрах, концертах, да и на улице, всегда на самых лихих извозчиках.

– Марушевич, - с приятной улыбкой представился потасканный молодой человек.
– Простите, что я так бесцеремонно знакомлюсь и вдобавок прямо обращаюсь к вам с просьбой...

– Я вас слушаю.

Юноша взял Вокульского под руку и, отведя к окну, заговорил: