В июне облик Варшавы заметно меняется. Пустовавшие прежде гостиницы заполняются, повышаются цены на номера, на стенах многих домов появляются объявления: "Сдается на несколько недель меблированная квартира". Все извозчики в разъезде, все рассыльные в бегах. На улицах, в садах, театрах и ресторанах, на выставках, в модных лавках и магазинах можно увидеть фигуры, какие не встретишь в другое время. Это загорелые толстяки в синих фуражках, непомерно больших сапогах, тесноватых перчатках и в костюмах, сшитых по вкусу провинциального портного. Их сопровождают стайки дам, не отличающихся ни красотою, ни варшавским шиком, а также множество неуклюжих, с разинутыми ртами детей, от которых так и пышет здоровьем.

Сельские гости приезжают сюда продавать шерсть на ярмарке; иные - на скачки, иные - поглядеть на шерсть и на скачки; те прикатили сюда ради встречи с соседями, которые живут в версте от них, эти - освежиться столичной пылью и мутной варшавской водой, а есть и такие, что промучились дни и ночи в пути, сами не зная зачем.

Именно таким съездом решил воспользоваться князь, чтобы сблизить Вокульского с дворянством.

Князь занимал огромную квартиру во втором этаже собственного дома. Часть ее - кабинет хозяина, библиотека и курительная комната - служила местом мужских собраний, где князь излагал свои или чужие проекты, касавшиеся общественных дел. Это случалось по нескольку раз в году. Последнее заседание было посвящено вопросу о винтовых судах на Висле, причем весьма явственно наметились три партии. Первая, состоявшая из князя и его личных друзей, решительно настаивала на винтовых судах, тогда как другая, мещанская, признавая в основе проект прекрасным считала все же осуществление его преждевременным и не хотела давать на это денег. Третья партия состояла всего из двух человек: некоего инженера, который утверждал, что винтовые суда не могут ходить по Висле, и некоего глухого магната, который на все обращения, адресованные к его карману, неизменно отвечал:

– Нельзя ли погромче, ничего не слышу...

Князь и Вокульский приехали в час, а минут пятнадцать спустя начали сходиться и съезжаться остальные участники совещания. Князь каждого приветствовал с любезной непринужденностью, затем представлял Вокульского и подчеркивал в списке приглашенных фамилию вновь прибывшего очень длинным и очень красным карандашом.

Одним из первых явился Ленцкий; он отвел Вокульского в сторону и снова стал расспрашивать о целях и значении компании, к которой уже принадлежал всей душой, но все еще никак не мог запомнить, в чем тут, собственно, дело. Между тем другие гости присматривались к чужаку и потихоньку обменивались замечаниями о нем.

– Хорош, - шепнул тучный предводитель, подмигивая в сторону Вокульского, - щетина на голове, как у кабана, грудь - все отдай - мало, острый глаз!.. Уж этот бы на охоте не выдохся!

– А лицо, сударь...
– прибавил барон с физиономией Мефистофеля.
– Лоб, сударь... усики... эспаньолочка, сударь... Весьма, сударь... весьма... Черты несколько, того, сударь... но все вместе, сударь...

– Посмотрим, каков он окажется в деле, - вставил сутуловатый граф.

– Дэ-э, оборотлив, смел, - словно из погреба отозвался другой граф, с пышными бакенбардами, который сидел в кресле прямо, как жердь, уставясь фарфоровыми глазами прямо перед собой, словно англичанин из "Journal Amusant"*.

__________

* "Веселое обозрение" (франц.).

Князь встал с кресла и откашлялся; собрание притихло, благодаря чему можно было услышать, как предводитель заканчивает свой рассказ:

– Глядим мы все на лес, а тут вдруг что-то - прыг под копыта! И вообразите только, милостивый мой государь: борзая бежала на сворке при лошадях и придушила в борозде русака...

Произнося эти слова, предводитель хлопнул себя огромной ладонью по ляжке, из которой в случае необходимости мог бы выкроить для себя секретаря и писаря в придачу.

Князь вторично откашлялся, предводитель смутился и вытер потный лоб фуляровым платком необычайных размеров.

– Милостивые государи, - начал князь.
– Я позволил себе обеспокоить вас по поводу некоего... чрезвычайно важного общественного начинания, которое, как все мы чувствуем, должно всегда находиться на страже наших общественных начинаний... я хотел сказать... наших идей... то есть...

Казалось, князь был в затруднении, однако быстро овладел собой и снова заговорил:

– Речь идет о начи... то есть о плане, вернее... о проекте организации общества по содействию торговле...

– Зерном, - подсказал кто-то из угла.

– Собственно говоря, - продолжал князь, - речь идет не о торговле зерном, однако...

– Хлебной водкой, - поспешил добавить тот же голос.

– Да нет же... О торговле, вернее - о содействии торговле между Россией и заграницей товарами... ну, товарами. Что же касается нашего города, то желательно, чтобы он стал центром таковой...

– Какие же товары?
– спросил сутуловатый граф.

– Деловую сторону вопроса соблаговолит осветить нам пан Вокульский, человек... человек деловой, - закончил князь.
– Однако не забудем, господа, об обязанностях, которые возлагает на нас забота об общественных интересах и наша несчастная отчизна...

– Ей-богу, немедленно вношу десять тысяч рублей, - рявкнул предводитель.

– На что?
– спросил граф, изображавший стопроцентного англичанина.

– Все равно!..
– громовым голосом отвечал предводитель.
– Я сказал: промотаю в Варшаве пятьдесят тысяч рублей, так пусть же десять тысяч пойдут на благотворительные цели, потому что наш милый князь говорит - ну просто чудо! От души, ей-богу!

– Простите, - вмешался Вокульский, - но речь идет не о благотворительном обществе, а о компании, приносящей верную прибыль.