"Что это, черт побери, думаю, неужто кто-нибудь из полиции, или, может, судебный исполнитель описывает нашу движимость?"

Дважды подходил я к нему, намереваясь как можно вежливее спросить, что ему угодно. В первый раз он буркнул: "Прошу не мешать мне", - а во второй раз бесцеремонно оттолкнул меня.

Изумление мое возросло, когда я увидел, что некоторые из наших кланялись ему чрезвычайно любезно, потирая при этом руки, словно по меньшей мере он был директором банка, и давали ему все требуемые объяснения.

"Ну, - сказал я себе, - не похоже, чтобы этот горемыка был из страхового общества, туда не принимают таких оборванцев..."

Наконец Лисецкий шепнул мне, что господин этот-очень известный репортер и что он напишет про нас в газетах. У меня потеплело на сердце при мысли, что я, быть может, увижу в печати свою фамилию, которая доселе только однажды фигурировала в "Полицейской газете", когда я потерял сберегательную книжку. В тот же миг я заметил, что в этом человеке все было величественно: большая готова, большой блокнот, даже заплатка на левом сапоге отличалась необычайными размерами.

А он все ходил да ходил по комнатам, надутый как индюк, и все писал да писал... Но вот он заговорил:

– Не было ли у вас недавно какого-нибудь происшествия? Небольшого пожара, кражи, злоупотребления, скандала?..

– Боже упаси!
– осмелился я заметить.

– Жаль, - отвечал он.
– Лучшей рекламой для магазина было бы, если бы, скажем, кто-нибудь здесь повесился.

Я перепугался, услышав такое пожелание.

– Ваша милость, - робко заметил я, кланяясь, - не соизволите ли выбрать себе какую-нибудь вещичку, так мы безо всяких отошлем на дом...

– Взятка?..
– спросил он, взглянув на меня свысока, будто статуя Коперника.
– Мы имеем обыкновение покупать то, что нам нравится, - прибавил он, - а подарков ни от кого не берем.

Он надел посреди магазина свою засаленную шляпу и, сунув руки в карманы, вышел вон, как министр. Даже с другой стороны улицы была видна заплатка на его сапоге.

Но возвращаюсь к церемонии освящения.

Главное торжество, то есть обед, состоялось в большом зале Европейской гостиницы. Зал был убран цветами, столы составлены в форме огромной подковы, был заказан оркестр, и в шесть часов вечера собралось более полутораста человек. Кого-кого там только не было! Главным образом купцы и фабриканты из Варшавы, из провинции, из Москвы - да что! Даже из Вены и Парижа! Пожаловали также два графа, один князь и изрядное количество помещиков. О напитках и говорить нечего, ибо неизвестно, чего было больше - листьев ли на растениях, украшавших зал, или бутылок.

Удовольствие это обошлось нам более чем в три тысячи рублей, зато зрелище такого множества обедающих было поистине внушительно. Когда же в наступившей тишине встал князь и выпил за здоровье Стася, когда заиграл оркестр не помню уж что, но очень миленькую вещицу и сто пятьдесят человек гаркнули: "Да здравствует!" - у меня на глазах выступили слезы. Я подбежал к Вокульскому и, обняв его, прошептал:

– Видишь, как все тебя любят...

– Не меня, а шампанское, - ответил он.

Я заметил, что тосты его ничуть не трогают, он даже не повеселел, хотя один из ораторов (наверно, писатель, потому что болтал долго и без всякого смысла) сказал - не знаю только о себе или о Вокульском, - что это прекраснейший день в его жизни.

Заметил я также, что Стах больше всего льнет к пану Ленцкому, который, говорят, до своего банкротства бывал при европейских дворах... Вечно эта несчастная политика!..

Вначале пиршество протекало весьма торжественно; то и дело кто-нибудь из гостей брал слово и говорил, говорил, словно хотел языком отработать за выпитые вина и съеденные блюда. Но чем больше пустых бутылок убирали со стола, тем быстрее улетучивалась из этого собрания торжественность, а под конец поднялся такой невообразимый гам, что он заглушил оркестр, игравший рядом.

Я был зол как черт, и мне захотелось выругать кого-нибудь, хотя бы Мрачевского. Однако, отведя его в сторонку, я только и мог сказать:

– И для чего все это?..

– Для чего?..
– переспросил он, уставясь на меня осоловелыми глазами. А для панны Ленцкой...

– Да вы рехнулись! Что для панны Ленцкой?..

– Ну... все эти торговые общества... и магазин... и обед... Все для нее... Из-за нее же я из магазина вылетел...
– лепетал Мрачевский, опираясь на мое плечо, так как уже не держался на ногах.

– Что?
– говорю я, видя, что он совершенно пьян.
– Из-за нее вы из магазина вылетели, так, может быть, из-за нее же вы и в Москву попали?

– Ясное... ясное дело! Она только замолвила словечко, одно... маленькое словечко... и я получил на триста рублей больше в год... Рыбка делает с нашим стариком все, что ей вздумается.

– Ступайте-ка спать, - сказал я.

– А вот и не пойду я спать!.. Я пойду к моим друзьям... Где мои друзья? Они бы скорее управились с этой рыбкой... не водила бы она их за нос, как нашего... Где они, где мои друзья?
– заорал он во все горло.