Бедняк, почуствовав в руках деньги, задрожал. Он слушал Вокульского, не проронив ни слова, а слезы так и текли по его изможденному лицу.

– Может, вашей милости кто говорил, что у нас... неладно?
– спросил он, помолчав.
– Уже с месяц назад к нам кто-то присылал сестру милосердия. Она попрекнула меня бездельем и дала квиток на пуд угля - это, значит, в лавку на Желязной улице. А может, ваша милость, так это, сами по себе?

– Ступай домой, а завтра приходи в магазин.

– Иду, ваша милость, - отвечал Высоцкий, поклонившись - до земли.

Он пошел, но поминутно останавливался, по-видимому раздумывая о нежданном счастье.

В Вокульском шевельнулось нечто вроде предчувствия.

– Высоцкий!
– окликнул он.
– А как зовут твоего брата?

– Каспер, - подбегая, ответил бедняк.

– На какой он станции работает?

– Под Ченстоховой, ваша милость.

– Ступай домой. Может быть, Каспера переведут в Скерневицы.

Но тот не уходил, а подошел еще ближе.

– Позвольте спросить, ваша милость, - робко начал он, - ежели кто придерется: откуда, мол, у тебя столько денег?

– Скажи, что взял у меня в счет заработка.

– Понимаю, ваша милость... господь... пусть господь бог...

Но Вокульский уже не слушал его. Он шел к Висле и размышлял.

"Как счастливы те, кого только голод погружает в апатию и лишь холод заставляет страдать! И как легко их осчастливить! Даже при моих скромных средствах я мог бы спасти от нищеты несколько тысяч семейств. Невероятно, а между тем это так".

Вокульский вышел на берег Вислы и остановился, пораженный. Занимая пространство в несколько моргов, высился холм омерзительных зловонных отбросов, чуть ли не шевелившихся под лучами солнца, а в сотне шагов от него находилось водохранилище, откуда подавалась вода во все кварталы Варшавы.

"Вот, - подумал он, - очаг всевозможной заразы. Сегодня выбросят нечистоты, а завтра сами их пьют, потом отправляются на Повонзки{106}, и в другой части города заражают своих ближних, еще оставшихся в живых.

Бульвар бы сюда, а выше по течению водопровод бы проложить с чистой водой, и тысячи людей ежегодно были бы спасены от смерти, десятки тысяч - от болезней... Работы немного, а выгода неисчислимая; природа умеет вознаграждать за труд".

В канаве и в ямах на отвратительном холме он заметил жалкие подобия людей. Несколько пьяниц или воров, дремавших на солнце, две тряпичницы и влюбленная пара - женщина с лицом в прыщах и чахоточный мужчина с провалившимся носом. Казалось, то были не люди, а призраки гнездящихся тут болезней, которые облачились в подобранное на свалке тряпье. Все они сразу учуяли чужого; даже спавшие подняли головы и поглядывали на него, словно одичавшие псы.

Вокульский усмехнулся.

"Приди я сюда ночью, они бы наверняка вылечили меня от меланхолии. А завтра покоился бы я здесь под кучей мусора - что ж, могила, как всякая другая. Там, наверху, поднялась бы шумиха, начали бы преследовать и проклинать этих добрых людей, между тем как они, быть может, оказали бы мне великую милость.

Ведь чужды волненья житейских забот

Почившим в приютах могильных,

Их дух успокоился, сбросивши гнет

Тоски и желаний бессильных...

Однако я в самом деле становлюсь сентиментальным... По-видимому, нервы мои порядком расстроены. Бульварами не уничтожишь таких могикан; отсюда они переберутся на Прагу или еще дальше и по-прежнему будут заниматься своим ремеслом, наслаждаться любовью, как эта парочка, - и даже размножаться! Что за прекрасное потомство ты получишь, отчизна, - потомство, рожденное и выросшее на свалке, от покрытой струпьями матери и безносого отца!..

Мои дети были бы иными; от нее они унаследовали бы красоту, от меня силу... Ну, да не будет их. В этой стране только недуг, нищета и преступление находят себе брачное ложе - и даже приюты для потомства.

Страшно подумать, что будет здесь через несколько поколений... А ведь есть простое лекарство: обязательный труд, справедливо оплачиваемый. Только он может укрепить лучшие особи, а нежизнеспособные истребить безболезненно, и... было бы у нас полноценное население, тогда как сейчас оно измождено болезнями и голодом".

И вдруг, неизвестно почему, он подумал: "Ну, что плохого в том, если она немножко кокетничает? Кокетство у женщин то же, что окраска и аромат у цветка. Такая уж у них натура, - они хотят нравиться всем, даже Мрачевским.