– А я было испугался, что мне угрожает новая болезнь...
– рассмеялся Вокульский.
– Хочешь сигару?

– Какая болезнь?

– Представь себе, вот уже час, как на меня неотразимо действуют женщины... Мне просто страшно...

Шуман расхохотался во все горло.

– Вот чудак!.. Вместо того чтобы устроить обед по случаю такой радости, он боится... А что ж, по-твоему, ты был здоров, когда с ума сходил по одной женщине? Ты здоров сейчас, когда тебе нравятся все, и теперь первым делом тебе надо добиваться взаимности той, которая влечет тебя больше других.

– Легко сказать! А если это великосветская дама?

– Тем лучше... тем лучше... Великосветские дамы куда аппетитнее горничных. Женственность очень выигрывает от интеллигентности, а главное от неприступного вида. Какие величавые позы ты увидишь, какие услышишь возвышенные речи... Ах, поверь мне, это в три раза интереснее.

По лицу Вокульского скользнула тень.

– Ого-го!
– воскликнул Шуман.
– Вот я уже вижу за тобою длинное ухо того святого, на котором Иисус въехал в Иерусалим. Ну, чего тебя передернуло? Обязательно ухаживай за великосветскими дамами, плебеи возбуждают их любопытство.

В передней раздался звонок, и вошел Охоцкий. Взглянув на разгорячившегося доктора, он спросил:

– Я вам не помешал?

– Нет, - ответил Шуман, - вы можете даже помочь. Я как раз советую Стаху лечиться новым романом, только... не идеальным. Хватит с него идеалов...

– А знаете, этот урок и я охотно послушаю, - сказал Охоцкий, закуривая предложенную сигару.

– Вздор!
– проворчал Вокульский.

– Ничуть не вздор, - упирался Шуман.
– Человек с твоим состоянием может быть совершенно счастлив, ибо для разумного счастья требуется: каждый день есть новые блюда и надевать чистое белье, а каждый квартал переезжать на новое место и менять любовниц.

– Женщин не хватит, - заметил Охоцкий.

– Предоставьте это женщинам, они уж постараются, чтобы их хватило, язвительно возразил доктор.
– Ведь той же диеты придерживаются и женщины...

– Ежеквартальной диеты?
– переспросил Охоцкий.

– Разумеется. Чем же они хуже нас?

– Однако не так уж заманчиво оказаться на десятом или двадцатом квартале.

– Предрассудок... предрассудок...
– махнул рукой Шуман.
– Вы и не заметите ничего и не догадаетесь, особенно если вас уверят, что вы всего второй или четвертый, да еще именно тот, долгожданный, по-настоящему любимый.

– Ты не заходил к Жецкому?
– неожиданно спросил Вокульский.

– Ну, ему-то уж я не стану прописывать любовь, - ответил доктор. Старик совсем расклеился...

– Действительно, он плохо выглядит, - подтвердил Охоцкий.

Разговор перешел на состояние здоровья Жецкого, потом на политику; наконец Шуман попрощался и ушел.

– Отчаянный циник!
– проворчал Охоцкий.

– Он недолюбливает женщин, - объяснил Вокульский, - а кроме того, бывают у него дни, когда ему особенно горько, и тогда он несет всякую ересь.

– Иногда не лишенную оснований, - прибавил Охоцкий.
– Но как же кстати пришлись его наставления... Как раз за час до этого у меня был серьезный разговор с теткой, которая упорно убеждала меня жениться и уверяла, будто ничто так не облагораживает человека, как любовь порядочной женщины...

– Шуман советовал мне, а не вам.

– О вас-то я и раздумывал, слушая его рассуждения. Воображаю, как бы вы себя почуствовали, меняя каждый квартал любовниц, если б когда-нибудь к вам явились все те, кто сейчас работает ради ваших прибылей, и спросили: "Чем воздаешь ты нам за наши труды, за нашу нужду и недолголетнюю жизнь, часть которой ты забираешь у нас?.. Трудом ли своим, советом или примером?.."

– Кто же работает сейчас ради моих прибылей?
– спросил Вокульский.
– Я устранился от дел и обращаю свой капитал в ценные бумаги.

– Если в закладные на поместья, так ведь проценты по ним оплачены трудом батраков, а если в какие-нибудь акции, то опять-таки дивиденды по ним покрывают железнодорожники, рабочие сахарных заводов, ткацких и всяких других фабрик.

Лицо Вокульского омрачилось.

– Позвольте, почему я должен думать об этом?
– спросил он.
– Тысячи людей стригут купоны и не задаются подобными вопросами.

– Вот еще!
– буркнул Охоцкий.
– Вы другое дело... У меня всего-то полторы тысячи годового дохода, однако мне частенько приходит в голову, что на эту сумму могут прожить трое-четверо и что кто-то отдает мне часть своих жизненных благ или вынужден еще больше ограничивать свои и без того ограниченные потребности...

Вокульский прошелся по комнате.

– Когда вы уезжаете за границу?
– вдруг спросил он.

– Этого я тоже не знаю, - уныло ответил Охоцкий.
– Мой должник вернет мне деньги не ранее чем через год. Он расплатится со мною, только когда получит новый заем, а теперь это дело нелегкое.