Вокульский молча отдал письмо.

– В самом деле?
– оживилась она.
– Значит, вы ее не любите? В таком случае, разговор о ней не может быть вам неприятен. Видите ли, я должна либо примирить вас, либо... пусть уж бедная девушка перестанет мучиться... Вы предубеждены против нее... И несправедливы к ней... Это нечестно. Порядочный человек так не делает; нельзя вскружить девушке голову, а потом бросить, как увядший букет...

– Нечестно?
– повторил Вокульский.
– Скажите мне на милость, какой же честности вы ждете от человека, которого всю жизнь кормили страданием и унижением, унижением и страданием?

– Но наряду с этим бывали у вас и другие минуты.

– О да, несколько приветливых взглядов и ласковых слов, имеющих в моих глазах тот единственный недостаток, что они оказались... ложью.

– Но теперь она жалеет об этом, и если бы вы вернулись...

– Зачем?

– Чтобы получить ее руку и сердце.

– Предоставив вторую руку знакомым и незнакомым обожателям?.. Нет, сударыня, хватит с меня этих состязаний, в которых я бывал бит - и Старскими, и Шастальскими, и черт знает кем еще. Не могу я играть роль евнуха подле своего идеала и подозревать в каждом мужчине счастливого соперника или непрошеного кузена...

– Какая низость!
– воскликнула Вонсовская.
– Значит, из-за одного проступка, к тому же невинного, вы пренебрегаете некогда любимой женщиной?

– Что касается числа этих проступков, позвольте мне остаться при собственном мнении; а что касается невинности... Боже ты мой! В каком же я жалком положении, если даже не имею представления, как далеко простиралась их невинность!

– Вы полагаете?..
– сухо спросила Вонсовская.

– Ничего я теперь не полагаю, - так же сухо ответил Вокульский.
– Я только знаю, что у меня на глазах под видом приятельских отношений завязался пошлейший роман, и с меня этого хватит. Можно еще понять жену, обманывающую своего мужа, - тут, дескать, узы, которыми ее связало супружество. Но когда свободная женщина обманывает чужого человека... Ха-ха-ха! Это уж, ей-богу, из любви к искусству. Ведь она имела право предпочесть мне Старского - и всех их... Так нет же! Ей понадобилось завести в своей свите олуха, который ее по-настоящему любил, который готов был пожертвовать ради нее всем... И чтобы вконец надругаться над человеческой природой, она хотела именно меня превратить в ширму для своих любовных интрижек... Представляете себе, как, вероятно, потешались надо мною эти люди, которым столь дешево доставалась ее благосклонность... И понимаете ли вы, что за ад - чуствовать себя смешным и в то же время несчастным, так ясно видеть свое унижение и сознавать, что оно незаслуженно?

У Вонсовской дрожали губы; она еле удерживалась от слез.

– Может быть, все это ваша фантазия?
– спросила она.

– О нет... Оскорбленное человеческое достоинство - это не фантазия.

– А дальше?

– Что же дальше... Я спохватился, совладал с собой и сейчас могу с удовлетворением сказать одно: по крайней мере моим противникам не удалось вполне восторжествовать...

– И ваше решение твердо?

– Послушайте, я понимаю женщину, которая отдается из любви или из-за бедности. Но понять такую вот духовную проституцию, которой занимаются без нужды, холодно, прикрываясь мнимой добродетелью, - нет, это уму непостижимо.

– Значит, есть вещи, которых нельзя простить?
– тихо спросила она.

– Кто и кому должен прощать? Пан Старский, вероятно, даже не способен обидеться из-за таких вещей да еще, пожалуй, станет рекомендовать своих приятелей. Об остальных можно не беспокоиться, имея к услугам столь многочисленное и столь избранное общество.

– Еще одно, - сказала Вонсовская, поднимаясь.
– Можно ли узнать, что вы собираетесь делать?

– Если бы я знал...

Она протянула ему руку.

– Прощайте.

– Желаю вам счастья...

– О...
– вздохнула она и быстро вышла из комнаты.

"Кажется, - подумал Вокульский, спускаясь по лестнице, - сейчас я уладил два дела... Кто знает, не прав ли Шуман..."

От Вонсовской Вокульский поехал к Жецкому. Старый приказчик был бледен и худ; он с трудом поднялся с кресла. Вокульского глубоко взволновал его вид.

– Ты не сердишься, старина, что я так давно не навещал тебя?
– спросил он, пожимая ему руку. Жецкий грустно покачал головой.

– Будто я не знаю, что с тобой происходит?
– ответил он.
– Плохо... плохо все кругом... и становится все хуже и хуже...

Вокульский сел и задумался. Жецкий заговорил:

– Видишь ли, Стах, я так понимаю, что пора мне отправляться к Кацу и моим пехотинцам, а то они где-то там уже точат на меня зубы, дезертир, мол... Знаю: что бы ты ни решил сделать с собою, все будет хорошо и разумно, но... не лучше ли всего жениться на Ставской?.. Ведь она вроде как бы твоя жертва...

Вокульский схватился за голову.

– Бог ты мой!
– крикнул он.
– Развяжусь ли я когда-нибудь с бабами!.. Одна льстит себя мыслью, что я сделался ее жертвой, другая сама стала моей жертвой, третья хотела стать моей жертвой, да еще нашлось бы с десяток таких, которые бы охотно приняли в жертву меня с моим богатством в придачу... Любопытная страна, где бабы играют первую скрипку и где люди не интересуются ничем, кроме счастливой или несчастной любви...

– Ну, ну, ну...
– успокаивал его Жецкий.
– Ведь я тебя за шиворот не тащу... Только, видишь ли, Шуман говорил, что тебе поскорей нужно завести новый роман...