– Простите... но в чем вы, собственно, упрекаете барона?

В глазах Вонсовской вспыхнули молнии.

– Любил барон Эвелину или нет?
– спросила она.

– С ума сходил по ней.

– Вот и неправда. Он притворялся, что любит, лгал, что обожает... А при первом же случае доказал, что относится к ней даже не как к равному себе человеку, а как к рабыне, которой можно в наказание за минутную слабость накинуть на шею веревку, потащить на площадь и осрамить перед всеми. Эх вы, властелины мира, лицемеры! Пока вас ослепляет животный инстинкт, вы ползаете у наших ног, готовы на подлости, лжете. "О моя любимая, обожаемая... за тебя и жизнь отдам..." А стоит бедной жертве поверить вашим лживым клятвам, вы мигом охладеваете; если же она, не дай бог, поддастся естественной человеческой слабости, вы топчете ее ногами... Ах, как это возмутительно, как низко! Да скажите же что-нибудь!

– Верно ли, что у баронессы был со Старским роман?

– Ну... уж сразу и роман! Она с ним флиртовала, он был ее... предметом, что ли...

– Предметом? Вот оно что! Итак, если она питала пристрастие к Старскому, зачем вышла за барона?

– Да потому, что он ее на коленях молил... грозился покончить самоубийством...

– Простите, пожалуйста... Разве он молил ее только о том, чтобы она соблаговолила принять его имя и состояние? Может быть, также и о том, чтобы она не питала пристрастия к другим мужчинам?

– А вы, мужчины?.. Что вы себе позволяете до свадьбы и после свадьбы?.. Значит, и женщина...

– Видите ли, сударыня, нам с детства внушают, что мы грубые животные, и единственное, что может очеловечить нас, это любовь к женщине, которая своим благородством, чистотою и верностью удерживает мир от полного озверения. Ну, мы и верим в это благородство, чистоту и так далее, боготворим ее, преклоняемся перед ней...

– И правильно делаете, потому что сами вы куда хуже женщин.

– Мы признаем это и на тысячи ладов твердим, что, хотя мужчина и создает цивилизацию, - только женщина может ее одухотворить и придать ей возвышенный характер... Но если женщины примутся подражать нам в смысле животных проявлений натуры, то чем же они будут нас превосходить? А главное - за что нам боготворить их?

– За любовь.

– Не спорю, прекрасная вещь. Но если пан Старский получает любовь только за прекрасные глаза и усики, то с какой стати кто-то другой должен платить за нее своим именем, состоянием и свободой?

– Я перестаю понимать вас, - сказала Вонсовская.
– Признаете вы, что женщина равна мужчине, или нет?

– В конечном счете - равна, в частностях - нет. По уму и трудоспособности средняя женщина стоит ниже мужчины, а нравственностью и чуствами якобы настолько его превосходит, что это уравновешивает создавшееся неравенство. По крайней мере так нам постоянно твердят, мы в это верим и, несмотря на множество проявлений женской неполноценности, ставим их выше себя... Но поскольку баронесса попрала достоинства своего пола, - а что это так, мы все можем засвидетельствовать, - нечего удивляться, что она лишилась и своих привилегий. Муж порвал с нею, как с нечестным компаньоном.

– Да ведь барон - немощный старец!

– Зачем же она вышла за него, зачем слушала его любовные признания?

– Так вы не понимаете, что иногда женщина бывает вынуждена продаться? спросила Вонсовская, меняясь в лице.

– Понимаю, сударыня, потому что... и я когда-то продался, только не ради богатства, а из крайней нужды.

– И что же?

– Прежде всего, жена не обольщалась насчет моей невинности, а я не клялся ей в любви. Мужем я был прескверным, но раз уж продался, то считал своим долгом быть добросовестнейшим приказчиком и преданнейшим слугой. Я ходил с нею в костелы, концерты и театры, развлекал ее гостей и фактически утроил доходы с ее магазина.

– И у вас не было любовниц?

– Нет, сударыня. Я так горько переживал свое рабство, что просто не смел смотреть на других женщин. Итак, согласитесь, что я имею право строго осудить баронессу, которая, продаваясь, знала, что у нее покупают... не рабочую силу.

– Какая гадость!
– прошептала Вонсовская, глядя в землю.

– Да, сударыня. Торговать живым товаром чрезвычайно гадко, а еще гаже торговать самим собой. Но верх бесстыдства - заключая подобную сделку, стараться смошенничать. В таких случаях, если поймают с поличным, последствия всегда неприятны для того, кто попадается.

Оба некоторое время молчали. Вонсовская нервничала, Вокульский был мрачен.

– Нет!..
– вдруг воскликнула она.
– Я добьюсь-таки от вас последнего слова!

– Насчет чего?

– Насчет разных вопросов, на которые вы дадите мне простой и ясный ответ.

– Что это, экзамен?

– Вроде того.

– Я вас слушаю.

По-видимому, она не решалась начать; наконец пересилила себя и спросила:

– Итак, вы настаиваете на том, что барон имел право бросить и опозорить женщину?

– Которая обманула его? Да, имел.

– Что вы называете обманом?

– То, что она принимала преклонение барона, несмотря на то что Старский был ее предметом, как вы выражаетесь.

Вонсовская закусила губку.

– А у барона не было подобных предметов?

– Наверное, были всякий раз, когда подвертывался случай и приходила охота, - ответил Вокульский.
– Но барон не разыгрывал невинности, не называл себя образцом нравственной чистоты и не претендовал по этому поводу на всеобщее уважение... Если бы барон покорил чье-нибудь сердце, уверяя, что никогда не имел любовниц, а в действительности имел их, он тоже был бы обманщиком. Правда, кажется, не это беспокоило его невесту.