– Пани Ставская живет здесь?
– невольно вырвалось у меня.
– Эта красавица?

– О! Новая жертва!
– указывая на меня, вскрикнула баронесса и, сверкая глазами, заговорила низким грудным голосом: - Одумайтесь, вспомните о своих сединах, что вы делаете? Знаете ли вы, что муж этой женщины был обвинен в убийстве и бежал за границу... А на какие средства она живет?.. На какие средства она так наряжается?

– Бедняжка работает как вол, - пробормотал управляющий.

– О!.. И этот туда же!
– воскликнула баронесса.
– Мой супруг (я уверена, это он!) присылает ей из деревни цветы... Управляющий влюблен в нее и берет плату не вперед, а за истекшие месяцы...

– Помилуйте, сударыня, - запротестовал экс-помешик, и вся физиономия его стала такой же красной, как нос.

– Даже этот честнейший простофиля Марушевич, даже он по целым дням смотрит на нее в окно...

Трагический голос баронессы опять перешел в рыдания.

– И подумать только, - стонала она, - что у подобной женщины есть дочка... дочка, которую она растит для геенны огненной, а я... О, я верю в справедливость... Верю в милосердие господне, но не могу... нет, не могу понять воли божьей, которая меня лишила ребенка, а оставила в живых ребенка этой... этой...

Сударь!
– воскликнула она.
– Можете не трогать этих нигилистов, но ее... выгоните непременно! Пусть квартира ее пустует, я буду ее оплачивать, лишь бы эта женщина осталась без крова!

Последнее восклицание уже вовсе мне не понравилось. Я подал знак управляющему, что пора уходить, и, поклонившись, холодно сказал:

– Позвольте, баронесса, вопрос этот разрешить самому хозяину, пану Вокульскому.

Баронесса раскинула руки, словно пуля пронзила ей грудь.

– Ах! Вот как?
– прошептала она.
– Значит, уже и вы и этот... этот... Вокульский успели связаться с нею? Что ж! В таком случае, я буду ждать праведного суда божия...

Она долее не удерживала нас, и мы вышли; на лестнице я покачнулся, как пьяный.

– Что вам известно о пани Ставской?
– спросил я Вирского.

– Милейшая женщина, - отвечал он.
– Молода, хороша собой и одна содержит семью... Пенсии ее матушки еле-еле хватает на квартирную плату...

– Она живет с матерью?

– Да. Тоже хорошая женщина.

– Сколько же они платят?

– Триста рублей. Знаете, брать с них - все равно что обирать алтарь...

– Идемте к этим дамам, - сказал я.

– С величайшим удовольствием!
– воскликнул он.
– И не слушайте, что плетет о них эта полоумная. Баронесса ненавидит Ставскую, даже не знаю толком за что. Пожалуй, за то, что она красавица, что дочка у нее как ангелочек...

– Где они живут?

– В правом флигеле, на втором этаже.

Не помню даже, как спустились мы по главной лестнице, как пересекли двор и поднялись на второй этаж флигеля, ибо перед глазами моими неотступно стояли Ставская и Вокульский...

Боже мой! Какая бы это была прекрасная пара! Да что поделаешь, если она замужем! Впрочем, у меня нет ни малейшей охоты вмешиваться в подобного рода дела. Я предполагаю так, другой - этак, а судьба располагает по-своему...

Судьба! Судьба! Странными путями сводит она людей! Не приди я много лет назад в подвал Гопфера, к Махальскому, не познакомился бы я с Вокульским. И опять-таки, не уговори я его пойти в театр, он, может быть, никогда бы не встретился с панной Ленцкой. Один раз я ненароком втянул его в беду, так уж хватит, не хочу повторять в другой раз! Пусть господь бог сам печется о рабах своих...

Когда мы остановились перед дверью пани Ставской, управляющий плутовато усмехнулся:

– Погодите-ка... сначала узнаем, дома ли молодая хозяйка. Есть на что посмотреть, сударь мой!

– Знаю, знаю...

Управляющий не позвонил, а постучал два раза. Дверь сразу распахнулась настежь, и показалась коренастая, толстая служанка с засученными рукавами. Мыльная пена стекала по ее рукам, которым мог бы позавидовать атлет.

– Ах, это вы, господин управляющий!
– протянула она.
– Я думала, опять какой-то...

– Неужели кто-нибудь смел приставать?..
– с негодованием спросил Вирский.

– Да никто не приставал, - отвечала служанка, по-мужицки выговаривая слова, - а только нынче кто-то цветы прислал. Люди говорят на Марушевича, что напротив живет...

– Подлец!
– прошипел управляющий.

– Все мужчины этакие. Приглянется им кто - и лезут, чисто тебе комары на огонь.

– Обе барыни дома?
– спросил Вирский. Толстая прислуга подозрительно посмотрела на меня.

– А он, что ли, с вами, этот господин?

– Со мной. Это уполномоченный хозяина.

– А молодой он или старый?
– продолжала она допрос, разглядывая меня, как следователь.

– Сама видишь, что старый!
– ответил управляющий.

– Средних лет...
– поспешил я его поправить. (Ей-богу, они скоро будут называть стариками пятнадцатилетних юнцов!)