– Простите, - сказал я, приподнимаясь, - пан Вокульский никого не обкрадывал... Его богатство - плод долгих трудов и бережливости...

– Да бросьте вы, - прервал молодой человек.
– Мой отец был талантливый врач, он работал дни и ночи, как будто недурно зарабатывал и имел возможность откладывать... целых триста рублей в год! А ваш дом стоит девяносто тысяч, значит, чтобы приобрести его честным трудом, моему отцу понадобилось бы жить и выписывать рецепты триста лет. Не поверю я, чтобы новый владелец работал триста лет...

У меня голова шла кругом от этих рассуждений, а молодой человек все не унимался:

– Можете выгнать нас, пожалуйста! Тогда-то вы убедитесь, как много потеряли. Все прачки и кухарки в этом доме иссохнут с тоски, а Кшешовской ничто не помешает выслеживать своих соседей, подсчитывать, сколько гостей к кому приходит и кто сколько крупинок кладет в суп... Пожалуйста, выгоняйте нас! То-то панна Леокадия примется за свои гаммы - с утра сопрано, а после обеда - контральто... И ко всем чертям полетит этот дом, где лишь мы одни еще кое-как поддерживаем порядок!

Мы собрались уходить.

– Так вы решительно не будете платить?
– спросил я.

– И не подумаю.

– Может быть, начнете хотя бы с октября?

– Нет, сударь мой. Мне жить осталось недолго, так я хочу хоть один принцип провести до конца: если общество требует, чтобы отдельные личности уважали свои обязательства по отношению к нему, то пусть же и оно соблюдает свои обязательства перед отдельными личностями. Если я должен кому-то платить за квартиру, пусть и другие платят мне за уроки так, чтобы мне хватало на квартирную плату. Понятно вам?

– Не совсем, сударь, - отвечал я.

– Не удивительно, - сказал молодой человек.
– К старости мозг увядает и теряет способность воспринимать новые истины.

Мы раскланялись с ним и вышли. Молодой человек запер за нами дверь, но тут же выскочил на площадку и крикнул:

– И пусть судебный пристав приведет с собою двух городовых, потому что меня придется выносить из квартиры!..

– Всенепременно, сударь!
– ответил я ему с любезным поклоном, в душе, однако, решив, что не следует выбрасывать подобного оригинала.

Когда этот удивительный юноша удалился наконец в свою комнату и запер дверь на ключ, несомненно давая нам понять, что считает переговоры законченными, я остановился на ступеньках и сказал управляющему:

– Я вижу, у вас тут разноцветные стекла в окнах, а?

– О да, очень разноцветные...

– Но грязные...

– О да, очень грязные.

– И, по-моему, этот молодой человек сдержит свое слово и за квартиру платить не станет, а?

– Сударь!
– воскликнул управляющий.
– Он еще ничего! Он хоть говорит, что не будет платить, ну и не платит, а те двое ничего не говорят - и тоже не платят. Это, пан Жецкий, исключительные жильцы! Только они одни никогда не обманывают моих ожиданий.

Невольно, сам не знаю почему, я покачал головой и тут же почуствовал, что, будь я хозяином подобного дома, я не переставал бы качать головой по целым дням.

– Итак, тут никто не платит, во всяком случае не платит регулярно? спросил я экс-помещика.

– И нечему удивляться, - ответил Вирский.
– В доме, где столько лет квартирную плату получают кредиторы, самый честный жилец отобьется от рук. И все же есть у нас несколько очень аккуратных плательщиков, к примеру хоть баронесса Кшешовская...

– Что?
– вскричал я.
– Ах, правда, баронесса живет тут... Она даже хотела купить этот дом...

– И купит еще...
– понизил голос управляющий.
– Только смотрите в оба, господа... Она купит его, хоть бы ей пришлось отдать все свое состояние... А состояние у нее немалое, хотя барон его сильно общипал...

Я все еще стоял на лестнице, под окном с желтыми, красными и голубыми стеклами. Я все стоял, вызывая в памяти образ баронессы, которую видел всего несколько раз в жизни, причем она всегда производила на меня впечатление весьма эксцентричной особы. Она умеет быть набожной и злобной, смиренной и грубой...

– Что это за женщина, пан Вирский?
– спросил я.
– Ведь это, сударь мой, женщина не из обыкновенных...

– Как все истерички, - проворчал экс-помещик.
– Дочку она потеряла, муж ее бросил... Кругом злоключения!

– Пойдемте к ней, сударь, - сказал я, спускаясь в третий этаж.

Я ощущал в себе такую отвагу, что баронесса не только не страшила, но чуть ли не влекла меня к себе.

Но когда мы остановились возле ее дверей и управляющий позвонил, у меня свело икры судорогой. Я не в силах был двинуться с места и только по этой причине не сбежал. В одно мгновение храбрость моя испарилась, я вспомнил торги...