– Ну, - не вытерпел я, - мужики тоже люди, пан...

– Вирский, - подсказал управляющий.

– Пан Вирский, мужики...

– Меня мужики не интересуют, - прервал он.
– Главное, что в тысяча восемьсот пятьдесят девятом году я имел десять тысяч рублей ежегодно (считая и ссуды) и находился в Италии. Мне интересно было посмотреть, как выглядит страна, из которой выгоняют пруссаков... Жены и детей у меня тогда не было, беречь себя было не для кого, а потому я, интереса ради, ехал с французским авангардом... Направлялись мы, сударь мой, под Мадженту, хотя и не знали еще, ни куда мы идем, ни кто из нас завтра увидит закат солнца. Знакомо ли вам это чувство, когда человек, неуверенный в завтрашнем дне, оказывается в обществе людей, также неуверенных в завтрашнем дне?

– Знакомо ли мне! Дальше, дальше, пан Вирский!

– Не сойти мне с этого места, - говорил экс-помещик, - если это не самые прекрасные минуты в жизни! Ты молод, весел, здоров, на шее у тебя не сидят жена и дети, пьешь да песни поешь, а перед глазами у тебя - темная стена, за которой прячется завтрашний день... Эй!
– кричишь.
– Налейте вина, а то я не знаю, что там, за этой темной стеной... Эй, вина! И поцелуев!.. И такое бывало, пан Жецкий, - шепнул управляющий, наклоняясь ко мне.

– Но как же вы шли с французским авангардом под Мадженту?..
– прервал я.

– Шел я с кирасирами, - продолжал управляющий.
– Вы знаете кирасир, пан Жецкий? На небе сияет одно солнце, а в эскадроне - сто солнц...

– Тяжеленькие у них доспехи, - заметив я.
– Пехота крошит их, как стальной щелкунчик орешки...

– Так вот, приближаемся мы, пан Жецкий, к какому-то итальянскому городку, а тамошние крестьяне дают знать, что неподалеку стоит австрийский корпус. Посылаем мы их в этот городок с приказом, а вернее - с просьбой, чтобы жители, когда завидят полк, воздержались от приветственных возгласов...

– Само собой, - сказал я.
– Раз неприятель поблизости...

– Через полчаса мы уже были там. Уличка узкая, по обеим сторонам толпится народ, еле-еле проедешь по четверо в ряд, а в окнах и на балконах женщины. Что за женщины, пан Жецкий! У каждой в руках букет роз! Те, что внизу, на улице, не то чтобы крикнуть, вздохнуть боятся - австрийцы-то близко... Зато женщины на балконах обрывают, сударь мой, свои букеты и осыпают лепестками роз, словно снегом, потных, покрытых пылью кирасир... Ах, пан Жецкий, если бы вы видели этот снег - пунцовый, розовый, белый и эти ручки, и этих итальянок... Наш полковник только подносил пальцы к губам и посылал воздушные поцелуи направо и налево. А снег лепестков все сыпал и сыпал на золотые кирасы, шлемы и фыркающих лошадей...

В довершение всего какой-то старик итальянец с белыми до плеч волосами, опираясь на суковатую палку, выскочил на середину улицы, обхватил за шею лошадь полковника, поцеловал ее и, крикнув: - "Evviva Italia!"* - тут же свалился мертвый... Вот каков был канун Мадженты!

______________

* Да здравствует Италия! (итал.)

Так повествовал экс-помещик, и слезы катились из его глаз на испачканный сюртук.

– Черт меня побери, пан Вирский, - вскричал я, - если Стах не отдаст вам квартиру бесплатно!

– А я плачу сто восемьдесят рублей!
– всхлипывал управляющий.

Мы оба утерли глаза.

– Ну, сударь, - сказал я, помолчав, - Маджента Маджентой, а дело делом. Вы, может, представите меня кое-кому из жильцов?

– Идемте, - отвечал управляющий, срываясь с обтрепанного кресла. Идемте, я покажу вам самых интересных...

Он выбежал из гостиной и, сунув голову в дверь, которая вела, кажется, в кухню, закричал:

– Маня! Мы уходим... А с тобой, Вицек, я вечером посчитаюсь...

– Я не хозяин, чего со мною считаться, - отвечал детский голосок.

– Простите его, - попросил я управляющего.

– Как бы не так! Да он без трепки и не уснет... Хороший мальчишка, продолжал он, - смышленый, но уж очень отчаянный!..

Мы вышли из квартиры и остановились у других дверей на той же площадке. Управляющий осторожно постучал, а у меня вся кровь отхлынула от головы к сердцу, а от сердца к ногам. Может быть, она потекла бы и в башмаки и дальше по лестнице, до самых ворот, если бы изнутри не ответили:

– Войдите!

Мы вошли.

Три койки. На одной, держа в руках книжку и закинув ноги на спинку кровати, растянулся обросший черной щетиной молодой человек в студенческой тужурке; две другие постели выглядели так, словно по комнате пронесся ураган и все перевернул вверх дном. Увидел я также сундук, пустой чемодан и великое множество книг, валявшихся на полках, на сундуке и на полу. В комнате было несколько стульев, гнутых и обыкновенных, и некрашеный стол; присмотревшись, я заметил на нем намалеванные квадратики шахматной доски и разбросанные шахматы.