Ключ в замке повернулся, щелкнула задвижка, и в приоткрытых дверях показалось лицо еще молодой служанки в белой наколке.

– Кто это?
– спросила девушка.

– Я, управляющий.

– А чего вам нужно?

– Я пришел с уполномоченным нашего хозяина.

– А этому господину чего нужно?

– Это и есть уполномоченный.

– Как же мне доложить?

– Доложите, - сказал управляющий уже с раздражением, - что мы пришли поговорить насчет квартиры...

– Ага!

Она заперла дверь и удалилась. Прошло минуты две или три, пока она вернулась и, отомкнув великое множество замков, ввела нас в пустую гостиную.

Странный вид был у этой гостиной. Мебель покрыта темно-серыми чехлами, равно как и рояль и люстра; даже расставленные по углам тумбочки со статуэтками были облачены в темно-серые рубашки. Создавалось впечатление, что хозяин этой комнаты уехал, оставив дома лишь прислугу, тщательно поддерживавшую чистоту и порядок.

Из-за дверей слышался разговор, который вели два голоса: женский и мужской. Женский принадлежал баронессе; мужской тоже был мне хорошо знаком, только я не мог вспомнить, где его слышал.

– Я готова поклясться, что между ними весьма близкие отношения. Позавчера он прислал ей с рассыльным букет.

– Гм... гм...
– отозвался мужской голос.

– А эта мерзкая кокетка, чтобы обмануть меня, велела вышвырнуть букет за окно.

– Да ведь барон сейчас в деревне... так далеко от Варшавы, - возразил мужчина.

– Но у него тут остались приятели!
– воскликнула баронесса.
– И если бы я не знала вас так хорошо, то могла бы предположить, что именно вы помогаете ему устраивать эти постыдные делишки.

– Помилуйте!
– запротестовал мужской голос, и в ту же минуту прозвучало два поцелуя, полагаю, что в руку.

– Ну, ну, пан Марушевич, только без нежностей! Знаю я вашего брата. Сначала вы осыпаете женщину ласками, а когда она вам доверится, проматываете ее состояние и требуете развода.

"Значит, это Марушевич!
– подумал я.
– Славная парочка!.."

– Я совсем не такой, - несколько тише возразил мужской голос, и за дверью вновь прозвучало два поцелуя, без сомнения в руку.

Я посмотрел на экс-помещика. Он сидел, подняв глаза к потолку, а плечи - чуть не до ушей.

– Вот проныра!
– шепнул он, кивнув на дверь.

– Вы его знаете?

– Еще бы!

– Итак, - говорила баронесса в соседней комнате, - отнесите в костел Святого креста эти вот девять рублей и закажите три молебна за то, чтобы господь бог вразумил его... Нет, - помолчав, продолжала она дрогнувшим голосом, - закажите один молебен за него, а две панихиды - за упокой души несчастной моей девочки...

Послышался тихий плач.

– Ну успокойтесь, сударыня!
– нежно уговаривал ее Марушевич.

– Ладно, ладно, идите уж!
– отвечала она.

Двери гостиной вдруг распахнулись, и на пороге как вкопанный остановился Марушевич, а за его спиной я увидел желтое лицо и покрасневшие глаза баронессы. Мы с управляющим оба встали, Марушевич попятился в соседнюю комнату и, по-видимому, вышел через другие двери, а баронесса сердито крикнула:

– Марыся!.. Марыся!..

Вбежала уже знакомая молодая девушка в белой наколке, темном платье и белом передничке. В этом уборе она могла бы сойти за сиделку, если б глаза ее не искрились так плутовато.

– Как ты смела привести сюда этих господ?
– спросила ее баронесса.

– Да вы, барыня, сами велели просить...

– Дура, ступай вон!
– прошипела баронесса. Затем обратилась к нам: Что вам угодно, пан Вирский?

– Это пан Жецкий, уполномоченный домовладельца, - отвечал управляющий.

– А-а!.. Хорошо, - сказала баронесса, медленно входя в гостиную и не предлагая нам садиться.

Вот описание этой дамы: черное платье, изжелта-бледное лицо, синеватые губы, красные от слез глаза и прилизанные волосы. Она скрестила руки на груди, как Наполеон I, и, глядя на меня, произнесла:

– А-а-а!.. Так вы уполномоченный, если не ошибаюсь, пана Вокульского? Не так ли? Передайте же ему - либо я съеду с этой квартиры, за которую аккуратнейшим образом плачу семьсот рублей в год, - ведь правда, пан Вирский?
– Управляющий поклонился.
– ...либо пан Вокульский искоренит в своем доме грязь и безнравственность.

– Безнравственность?
– переспросил я.

– Да, сударь, - кивнула головой баронесса.
– Прачек, которые по целым дням распевают внизу какие-то мерзкие песенки, а по вечерам хохочут у меня над головой у... у... студентов... И этих злодеев, которые осыпают меня сверху окурками и окатывают водой... И, наконец, эту пани Ставскую, о которой не знаешь, что и сказать: вдова ли она или разведенная, и на какие, в сущности, средства живет. Эта дамочка отбивает мужей у добродетельных и безумно несчастных жен...