По лицу Ставской пробежала тень не то горечи, не то усталости.

– И ничего, никаких вестей?
– спросил управляющий.

Ставская медленно покачала головой; не уверен, не вздохнула ли она при этом, но так тихо...

– Вот судьба молодой хорошенькой женщины!
– воскликнула старая дама. Ни барышня, ни... замужняя...

– Маменька!

– Ни вдова, ни разведенная, словом, невесть что и невесть за что. Говори что хочешь, Эленка, а я тебя уверяю, что Людвика нет в живых...

– Маменька! Маменька!..

– Да, да, - продолжала мать, разволновавшись.
– Мы тут его ждем каждый день, каждый час, а все ни к чему... Он либо погиб, либо бросил тебя, значит ты не обязана дожидаться...

У обеих женщин глаза наполнились слезами: у матери - от гнева, а у дочери... кто знает? Может быть, от обиды за исковерканную жизнь.

Вдруг в голове моей мелькнула мысль, которую (если бы дело не касалось меня) я почел бы гениальной. Впрочем, неважно, как ее назвать. Довольно того, что, когда я удобнее уселся в кресле, заложил ногу на ногу и откашлялся, все уставились на меня, не исключая и маленькой Эленки.

– Наше знакомство слишком непродолжительно, - начал я, - чтобы я осмелился предложить...

– Все равно, - перебил меня Вирский.
– Благородные услуги принимаются даже от незнакомых.

– Знакомство наше, - повторил я, осадив его взглядом, - действительно недавнее, однако вы, сударыня, может быть, разрешите не столько мне, сколько пану Вокульскому использовать свои связи для розысков вашего супруга...

– А-а-а!..
– тихо вскрикнула старая дама тоном, вряд ли выражавшим сильную радость.

– Маменька!
– опять остановила ее Ставская.

– Элюня, - решительно обратилась старушка к внучке, - ступай к своей кукле и вяжи ей жакетку. Петлю я тебе подняла. Ступай!

Девочка немного удивилась, может быть даже насторожилась, однако поцеловала руку бабушке и матери и ушла, захватив с собою спицы.

– Послушайте, сударь, - продолжала старая дама, откровенно говоря, мне важно не столько... то есть я не верю, что Людвик жив. Если человек два года не пишет...

– Довольно, мама!..

– Нет!
– перебила ее мать.
– Если ты сама не чувствуешь своего положения, то уж я поняла его вполне. Нельзя жить вечной надеждой или вечным опасением...

– Мама, милая, и о моем счастье и о моем долге одна я вправе...

– Не говори ты мне о счастье, - вспылила мать.
– Оно кончилось в тот день, когда муж твой сбежал от суда, которому стали известны какие-то его темные дела с ростовщицей. Я знаю, что он невиновен, готова присягнуть в этом. Но ни я, ни ты не понимаем, зачем он к ней ходил!

– Мама! Ведь эти господа нам чужие!..
– в отчаянии воскликнула Ставская.

– Это я-то чужой?
– спросил управляющий с упреком, однако привстал и поклонился...

– И вы не чужой, и этот господин тоже, - сказала старушка, указывая на меня.
– Я вижу, что это честный человек...

На этот раз поклонился я.

– Так вот послушайте, - продолжала она, проницательно глядя мне в глаза, - мы живем в постоянной неуверенности насчет моего зятя, и неуверенность эта отравляет нам существование. Но я, признаюсь откровенно, больше опасаюсь его возвращения...

Ставская закрыла лицо платком и выбежала из гостиной.

– Плачь, душенька, плачь...
– грозя вслед пальцем, говорила раздраженная старушка.
– Такие слезы хоть горьки, да все лучше тех, которые ты каждый день проливаешь...

– Сударь, - обратилась она ко мне, - я приму все, что господь нам пошлет, однако чуствую: если человек этот вернется, он вконец погубит счастье моей дочки. Клянусь, - прибавила она тише, - что она уже не любит его, хоть сама этого не сознает, и все же я уверена - только позови он, она немедленно к нему поедет!

Рыдания помешали ей продолжать. Мы с Вирским переглянулись и простились со старой дамой.

– Сударыня, - сказал я перед уходом, - не пройдет и года, как я принесу вам известие о вашем зяте. А может быть, - прибавил я с невольной улыбкой, дела сложатся так, что... все мы будем довольны... Все... даже те, кого сейчас здесь нет!..

Старушка вопросительно посмотрела на меня, но я ничего не ответил. Мы еще раз простились и ушли, уже не спрашивая пани Ставскую.

– Да заглядывайте к нам, сударь, почаще!
– крикнула старая дама, когда мы уже были в кухне.