– Обе барыни дома, - сказала прислуга.
– Только к молодой пришла девочка на урок. А старая барыня у себя в комнате.

– Фу ты!
– пробормотал управляющий.
– Ну что ж... Доложи старой барыне...

Мы прошли в кухню, где стояла лохань с детским бельем, мокнущим в мыльной пене. На веревке, протянутой возле печки, сохли детские юбочки, рубашечки и чулочки. (Так сразу и видно, что в доме ребенок!)

Из приоткрытой двери донесся немолодой женский голос.

– С управляющим? Какой-то господин?
– говорила невидимая нам дама. Может быть, это Людвичек, он мне как раз сегодня приснился...

– Войдите, - сказала прислуга, открывая дверь в гостиную.

Гостиная была маленькая, в жемчужных тонах, мебель мягкая, васильковая, в углу пианино, на обоих окнах множество белых и розовых цветов, на стенах репродукции, выпускаемые Обществом изящных искусств, на столе - лампа со стеклянным абажуром в форме тюльпана. После мрачной, как склеп, гостиной пани Кшешовской с мебелью в темных чехлах эта комната казалась на редкость приветливой, словно со дня на день здесь ждали какого-то гостя. Однако кресла, слишком симметрично расставленные вокруг стола, свидетельствовали о том, что гость еще не явился.

Через минуту в гостиную вошла пожилая дама в сером платье. Меня поразила белизна ее волос, обрамляющих худенькое, но еще не старое лицо с весьма правильными чертами. В лице этом угадывались чьи-то уже знакомые мне черты.

Между тем управляющий застегнул свой испачканный сюртук на две пуговицы, поклонился с истинно дворянским изяществом и сказал:

– Разрешите, сударыня, представить: пан Жецкий, уполномоченный нашего хозяина и мой приятель.

Я поглядел ему в глаза. Признаться, меня несколько удивила наша скоропалительная дружба. Управляющий заметил это и, улыбнувшись, прибавил:

– Я говорю "приятель", поскольку оба мы видели немало любопытных вещей за границей.

– Вы, милостивый государь, были за границей? Подумать только! взволновалась старушка.

– В тысяча восемьсот сорок девятом году и несколько позже, - заметил я.

– А не встречали ли вы там случайно Людвика Ставского?

– Помилуйте, сударыня!
– вскричал Вирский, рассмеявшись, и снова поклонился.
– Пан Жецкий был за границей тридцать лет назад, а ваш зять уехал всего четыре года назад.

Старушка махнула рукой, словно отгоняя муху.

– И верно! Что же это я болтаю, прости господи!.. Но я все думаю о Людвичке... Прошу вас садиться, господа...

Мы уселись, причем экс-помещик снова поклонился почтенной даме, а она ему.

Только тогда я заметил, что серое платье старушки во многих местах заштопано, и грустное чуство охватило меня при виде этих двух людей с княжескими манерами - в испачканном сюртуке и заштопанном платье. По ним уже прошелся все сглаживающий плуг времени.

– Вы, сударь, должно быть, не знаете о наших горестях, - обратилась ко мне почтенная дама.
– Зять мой четыре года назад пострадал в одном весьма неприятном деле, и совершенно незаслуженно... В Варшаве убили некую ужасную ростовщицу!.. Ах, боже! Не стоит и говорить... К счастью, кто-то из друзей предупредил зятя, что подозрение пало на него... Совершенно несправедливо, пан...

– Жецкий, - подсказал экс-помещик.

– ...совершенно незаслуженно, пан Жецкий... Ну, и он, бедняга, бежал за границу. В прошлом году поймали настоящего убийцу, установили невиновность Людвика - да что из того, когда он уже два года нам не пишет...

Тут она наклонилась ко мне и зашептала:

– Эленка, дочь моя, пан...

– Жецкий, - вставил управляющий.

– ...дочь моя, пан Жецкий, просто разоряется... откровенно говорю вам, разоряется на объявления в заграничных газетах - и никакого ответа... Женщина она молодая, пан...

– Жецкий, - напомнил Вирский.

– ...женщина она молодая, пан Жецкий, недурна собой...

– Восхитительна!
– с жаром подтвердил управляющий.

– Я была немного похожа на нее, - продолжала пожилая дама, со вздохом кивнув экс-помещику.
– И вот, дочь моя недурна собой, молода, у нее уже есть один ребенок и... может быть, ей хотелось бы иметь еще. Впрочем, клянусь вам, пан Вирский, я никогда от нее не слыхала об этом... Она страдает молча, но я догадываюсь, что она страдает. И мне когда-то было тридцать лет...

– Кому из нас не было тридцати лет, - тяжко вздохнул управляющий.

Дверь скрипнула, и в гостиную вбежала маленькая девочка со спицами в руках.

– Бабуся, - воскликнула она, - ну когда же я сделаю кофту для моей куклы...

– Элюня!
– строго остановила ее старушка.
– Ты не поздоровалась...

Девочка сделала два реверанса, на которые я ответил весьма неуклюже, а пан Вирский - с великосветской грацией, и продолжала говорить, показывая бабушке спицы, с которых свисал черный вязаный квадратик.