Оказавшись среди невысоких холмов, поросшие лесом склоны которых были усеяны камнями и поваленными деревьями, я перешел на шаг. В таких местах приходится быть предельно осмотрительным, чтобы, не дай бог, не вывихнуть или не сломать ногу, потому как беспомощный человек, утративший способность к передвижению, зачастую оказывается обреченным на верную погибель. Было очень тихо, и лишь было слышно, как легкий ветерок тихонько пробирается сквозь кроны деревьев, где в вышине перепархивают с ветки на ветку птицы, да то и дело принимаются шуршать в траве мелкие лесные зверьки. Заметно потеплело; задрав голову, я взглянул вверх, в надежде увидеть небо, но там, в вышине, ветви деревьев так плотно сплетались между собой, что за ними не было видно ничего, кроме лоскутков низкого, серого облака, проглядывавшего в просветах между листвою.

Несколько раз я делал короткие остановки, давая себе время для размышлений, пытаясь представить себе, где теперь могли находиться Янс и остальные, но единственное мое предположение заключалось в том, что они были где-то к северу от меня, и что нас разделяло несколько миль, и все же я очень надеялся на то, что наши общие враги, вместо того, чтобы преследовать их, пошли по оставленному мной следу. Подумав об этом, я поднимался с земли и шел дальше.

О поселении Шомат я не знал ничего. Да и не поселение это было вовсе, а так, просто обжитое местечко, о котором мне было известно лишь то, что там проживало всего двое или трое человек. О том, что оно располагалось на морском побережье, и что рядом находилась укромная гавань, я тоже знал, а кое-кто в Джеймстауне да и в Уильямсбурге, с кем мне приходилось встречаться и разговаривать, брался утверждать, будто у этого поселения большое будущее. Мне приходилось часто слышать подобные пророчества в применении к тому местечку, равно как и к другим деревенькам, возникшим на недавно открытом побережье, и поэтому вряд ли все это стоило всерьез принимать за чистую монету.

В лесу было жарко и душно. Вот уже целый день я шел вперед, ощущая некоторую усталость и одиночество, а мои мысли неизменно возвращались к мисс Маклин, несмотря на все мои тщетные попытки заставить себя отвлечься и думать о чем-нибудь другом. Но все впустую.

С какой стати я должен думать о ней? Мы были едва знакомы. Конечно, она была симпатичной девицей. Просто красавица, если уж на то пошло. Девушка, не лишенная самообладания и присутствия духа, и не более похожая на ведьму, чем большинство ее сверстниц, которым тоже отнюдь не чужды те или иные проделки и шалости.

Но кто я такой, чтобы судить о женщинах? Я знал о них гораздо меньше, чем о повадках оленей или, скажем, бобров, и судя по тому, что мне доводилось слышать, они были гораздо более непредсказуемы, чем лесное зверье.

Ноэллу увезли в Англию, когда она была еще ребенком, так что мои крайне скудные познания о женском поле были целиком основаны на моих собственных наблюдениях за женой брата или супругами моих друзей, что было совсем непоказательно. Женщина, которой уже удалось завладеть столь желанной для нее добычей, ведет себя совершенно иначе, чем та, что еще только находится в засаде.

Свое незнание женщин я с успехом скрывал за напускным безразличием, держа при себе свои соображения по этому вопросу, так как вполне возможно, что в большинстве своем они были ошибочны и могли быть опровергнуты, наберись я смелости высказать их вслух. И нет ничего удивительного в том, что местные парни, возможно, в некотором смысле опасались Дианы, так как уже только один ее взгляд приводил мужчину в замешательство.

И помимо красоты, многое в ней заслуживало восхищение, так как, насколько мне удалось подметить, это была вполне самостоятельная барышня, не склонная поддаваться отчаянию, падать в обмороки или давать волю слезам. Она принимала жизнь такой, как есть, самостоятельно принимая решения, что было также очень характерно для моей матери и еще, в большей степени, для Лилы.

У девушек из индейских племен, которых мне приходилось видеть в деревнях индейцев-чероки и катоба, и белых девушек из Джеймстауна было много общего. Они знали, как им лучше пройти, сесть или нагнуться, чтобы наиболее выгодно подчеркнуть достоинства своей фигуры, и я был привычен к этому. Диана же, фигура которой была лучше, чем у любой из них, вовсе не утруждала себя чем-либо подобным. Или, может, я ошибаюсь? Может быть с ее стороны это было просто не столь очевидно? Я был взволнован и озадачен. Можно было подумать, что она делает все без задней мысли и живет только сегодняшним днем, нисколько не задумываясь о будущем. Это настораживало, и еще только думая о ней, я уже был настроен избегать ее.

И все же все это было очень глупо с моей стороны. Зачем было бы такой девушке прибегать ко всем этим хитростям и пытаться завлечь такого, как я? И если разобраться, кто я есть такой? Молодой долговязый охотник из лесной глухомани и к тому же самый обыкновенный, лишенный тех качеств, которые, судя по услышанным мною женским разговорам, очень привлекают их в мужчинах.

Я казался себе слишком серьезным. Янс же, напротив, был весельчаком и балагуром, и к тому же он замечательно танцевал. Кейн О'Хара, тот самый, которому удалось покорить сердце испанки, был непревзойденным рассказчиком, знающим толк в том, как занять барышень беседой, обходительным кавалером с веселым блеском в глазах. Джереми, друг моего отца и муж Лилы, и вовсе был джентльменом до мозга костей. Он был учтив, галантен и знал многое о мире. Все - и в особенности женщины - слушали, затаив дыхание, когда он говорил.

А что я? Говорил я мало, а во время танцев сидел у стенки, глядя на то, как веселятся другие, чувствуя себя куда спокойней в лесу, чем среди людей. Вне всякого сомнения, мне придется доживать свой век в одиночестве, да и какая женщина полюбит меня? Кому захочется влюбляться в долговязого парня с высокими скулами и грубоватыми чертами лица, который не знает ничего, кроме охоты, и только и умеет, что выслеживать диких зверей в лесу?

Я больше никогда не буду думать о Диане.

ГЛАВА 9