— Подождите в гостиной, господин министр… Успокойтесь, господин министр. Уверяю вас, господин министр…

Как случилось, что в мою спальню вошел министр?

— Умоляю вас, доктор!.. — голос Жана-Батиста.

— Не уходи, Жан-Батист!

Доктор заставил меня принять капли, пахнущие камфорой, и попросил великаншу держать меня за плечи. Я пришла в себя. Мари и Жюли стояли по обе стороны кровати и держали свечи. Доктор был маленьким худеньким человечком в черном костюме. Его лицо было в тени. Потом что-то блеснуло в его пальцах.

— Нож! — закричала я. — У него нож!

— Нет, это щипцы, не кричи так, Эжени, — спокойно сказала Мари, но голос ее дрогнул.

Все-таки, наверное, у него был нож, потому что боли возобновились, они наплывали со спины на живот, как было раньше, но все скорее, сильнее и, наконец, без передышки.

Я чувствовала, что разрываюсь, разрываюсь и, наконец, я потеряла сознание.

Голос великанши, ставший опять грубым и безразличным:

— Это последний момент, доктор Мулен.

— Она еще может выкарабкаться, гражданка, если кровотечение остановится.

В комнате раздался странный крик, похожий на писк. Я хотела открыть глаза, но веки были как из свинца.

— Жан-Батист! Сын! Великолепный мальчуган! — сказала, всхлипывая, Жюли.

Вдруг я смогла открыть глаза. Я открыла их так широко, как только смогла. У Жана-Батиста сын! Жюли держит на руках белый сверток, а Жан-Батист стоит рядом с ней.

— Какой он маленький! — удивленно говорит он. Он поворачивается, подходит к кровати, становится на колени, берет мою руку и прислоняется к ней щекой. Его щека покрыта жесткой щетиной, он не брился и… да его щека совсем мокрая от слез. Разве генералы могут плакать?..

— У нас чудесный сын, но он еще очень маленький, — говорит он.

— Так всегда бывает сначала, — еле могу я произнести. Мои губы так покусаны, что я с трудом могу говорить.

Жюли протягивает мне сверток. Среди белоснежных простынок видна маленькая рожица, красная, как рак. Маленькая мордочка крепко зажмурила веки и кажется сниженной. Может быть он недоволен, что пришел на этот свет?

— Прошу всех покинуть комнату. Супруга нашего министра нуждается в отдыхе, — сказал доктор.

— Супруга министра?.. Это он тебя так называет, Жан-Батист?

— Со вчерашнего дня я военный министр, — говорит Жан-Батист.

— А я тебя даже не поздравила, — прошептала я.

— Конечно! Ты же была очень занята, — ответил он, улыбаясь. Жюли положила маленький сверток в колыбельку, и со мной остались только доктор и великанша. Я заснула.

Оскар!

Совершенно новое имя, имя, которого я никогда не слышала! Оскар! Это звучит красиво! Говорят, что это северное имя. Мой сын будет носить имя северного народа, он будет называться Оскар. Это желание Наполеона, так как он обязательно хочет быть крестным. Он нашел это имя в одной из Кельтских песен Оссиана, которые читал в палатке в пустыне. Когда он прочел письмо Жозефа с сообщением, что я ожидаю ребенка, он написал: «Если это будет сын, Эжени должна назвать его Оскаром. Я хочу быть его крестным». Ни слова о Жане-Батисте, который имеет больше всех прав высказать свое желание. Когда мы показали это письмо Жану-Батисту, он улыбнулся:

— Не станем обижать твоего прежнего обожателя, девчурка. Пусть будет крестным нашего сына, и Жюли будет представлять его во время крестин. Имя Оскар…

— Ужасное имя, — сказала Мари, которая была в комнате.

— Это имя севернего героя, — сообщила Жюли, принесшая нам письмо Наполеона.

— Но наш сын не с севера и он не герой, — сказала я, рассматривая крошечную мордочку моего малыша, которого я держала на руках. Теперь личико не красное, а желтое… У моего сына желтуха, но Мари уверяет, что почти у всех новорожденных бывает желтуха в первые дни после рождения.

— Оскар Бернадотт. Это звучит отлично! — говорит Жан-Батист, и дело решено. — Через две недели мы переезжаем, если ты не возражаешь, Дезире.

Через две недели мы переезжаем в новый дом. Военному министру нужно жить в Париже, и Жан-Батист купил небольшой особняк между улицами Курсель и Роше, на улице Сизальпин. Дом не намного больше нашего маленького дома в Соо, но теперь мы, по крайней мере, будем иметь настоящую детскую рядом с нашей спальней, а также гостиную и отдельно столовую, чтобы Жан-Батист мог принимать политических деятелей и чиновников, которые часто посещают его по вечерам. Пока он принимает их в нашей столовой.

Что касается меня, то я чувствую себя прекрасно. Мари готовит только мои любимые блюда, и я теперь уже не так слаба и даже могу сама сесть в постели.

Правда, меня навещает очень много народа, и это меня утомляет. У меня были Жозефина и даже Тереза Тальен, а также писательница с лицом мопса — мадам де Сталь, которую я знаю только понаслышке. Кроме того, Жозеф торжественно преподнес мне свой роман, так как он разродился книгой и считает себя поэтом милостью Божьей. Его книга называется «Моина или поселянка из Мон-Сени», и это такая скучная и сентиментальная история, что я засыпаю каждый раз, как принимаюсь за чтение. Жюли постоянно спрашивает: