— Мне передали, что если бы вы были еще военным министром, вы предали бы меня суду военного трибунала, чтобы меня приговорили к расстрелу, камрад Бернадотт. В чем же вы меня обвиняете?

— Я думаю, что вы знаете наш военный устав так же хорошо, как я, камрад Бонапарт, — сказал Жан-Батист и продолжал с улыбкой. — И даже лучше, так как вы учились в военной школе и начали службу офицером, в то время как я долго был простым солдатом, о чем вы, вероятно, слышали.

Наполеон наклонился, чтобы поймать взгляд Жана-Батиста. В этот момент я заметила те изменения, которые произошли в нем. Короткие волосы делали его голову круглой, и худые щеки казались полнее. Кроме того, я никогда не замечала, как резко очерчен его подбородок. Он выдавался вперед, образуя почти угол. Но все это только подчеркивало изменения, не являясь их причиной, ибо решительно изменилась его улыбка. Эта улыбка, которую когда-то я так любила, а позже так опасалась.

Эта беглая улыбка раньше только изредка освещала его лицо, а теперь она не сходила с его губ. Она стала просительной, она и умоляла, и требовала. Что требовала эта приклеенная к губам улыбка, и кому она была адресована? Конечно, Жану-Батисту. Жана-Батиста надо было завоевать, сделать своим другом, наперсником, единомышленником-энтузиастом.

— Я вернулся из Египта, чтобы предоставить себя опять в распоряжение своей родины, так как считаю свою миссию в Африке законченной. Вы мне говорите, что границы Франции защищены и что вы, как военный министр, вооружили сто тысяч пехоты и сорок тысяч кавалерии. То войско, что я покинул в Египте, не может иметь никакого значения для французской армии, доведенной вашими стараниями до 400 тысяч человек. В то время, как при создавшемся отчаянном положении в Республике, такой человек, как я…

— Положение в настоящее время совсем не безнадежно, — спокойно сказал Жан-Батист.

— Правда? — улыбаясь, спросил Наполеон. — Однако с момента моего возвращения мне рассказывают, что правительство больше не является хозяином положения. Роялисты снова зашевелились в Вандее, а некоторые парижане находятся в открытой переписке с Бурбонами, находящимися в Англии. С другой стороны, клуб Манеж готовит якобинскую революцию. Вы, конечно, знаете, что клуб Манеж хочет сбросить Директорию, камрад Бернадотт?

— Что касается клуба Манеж, вы, конечно, лучше разбираетесь в его планах и действиях, — медленно сказал Жан-Батист, — так как членами его являются ваши братья Жозеф и Люсьен, которые основали этот клуб и руководят его действиями.

— По моему мнению, армия и ее командиры сейчас обязаны приложить все силы, чтобы гарантировать порядок и спокойствие. Кроме того, необходимо найти наиболее приемлемую форму правления, которая сохранит идеалы Революции, — сказал Наполеон убежденно.

Разговор мне наскучил, и я повернулась к Жозефине. Но, к моему удивлению, ее внимательный взгляд был прикован к Жану-Батисту, как будто от его ответа зависело какое-то решение.

— Я считаю, что будет актом измены, если армия или ее командиры будут способствовать изменению Конституции насильственно.

Это был ответ Жана-Батиста.

Просительная улыбка не покидала губ Наполеона. При словах «измена» Жозефина высоко подняла свои тонкие брови. Я налила всем еще кофе.

— Если сейчас все партии, я повторяю, все партии обратятся ко мне, чтобы предложить мне приложить все мои силы и с помощью лучших людей создать новую Конституцию, отвечающую истинным чаяниям народа, поможете ли вы мне, камрад Бернадотт? Группа, которая хочет осуществить идеи революции, может ли она рассчитывать на вас? Жан-Батист Бернадотт, может ли Франция возлагать свои надежды на вас?

Серые глаза Наполеона горели, и он, наклонившись, хотел прочесть самые затаенные мысли Жана-Батиста. Мой муж порывисто поставил чашку.

— Послушайте, Бонапарт, если вы приехали выпить у меня кофе и одновременно предлагаете мне измену, я буду вынужден попросить вас покинуть мой дом.

Влажный блеск глаз Наполеона потух, его улыбка стала беспокойной.

— Значит, вы возьметесь за оружие против своих товарищей, которым Нация поручит спасти Республику?

Звучный смех неожиданно разрядил напряженность момента. Жана-Батиста трясло от приступа смеха, который он не мог долее сдерживать.

— Камрад Бонапарт! Камрад Бонапарт! В то время, как вы загорали в Египте, меня не раз и не два побуждали разыграть «сильного человека» и, опираясь на штыки моей армии, организовать… как это называется у вас и вашего брата Жозефа… да, сконцентрировать в себе все положительные силы, все могущество. Но я отказался. У нас есть две палаты, в которых достаточно депутатов, и если кто-нибудь из них недоволен, разве не могут они внести изменения в Конституцию? Лично я считаю, что наша Конституция дает вам все возможности для поддержания порядка и спокойствия и для защиты наших границ. Но если представители народа решат без принуждения извне избрать другую форму правления, это никак не может касаться ни армии, ни меня.

— А если депутаты под давлением извне решат изменить Конституцию, как вы отнесетесь к этому, камрад Бернадотт?

Жан-Батист встал и подошел к двери веранды. Можно было подумать, что он искал слова ответа там, в серой осенней дымке. Взгляд Наполеона был прикован к этому темному силуэту, повернутому к нам спиной.

Потом Жан-Батист вернулся, подошел к сидевшему Наполеону и тяжело положил руку ему на плечо.

— Камрад Бонапарт, вы были в Италии моим главнокомандующим, я знаю, как вы готовите ваши кампании, и говорю вам: у Франции нет лучшего руководителя, чем вы. Можете поверить бывшему сержанту. Но то, что предлагают вам политики, недостойно генерала армии Республики. Не делайте этого, Бонапарт!