— Да. Я думал, что…

— Раскрытие заговоров — дело полиции. Ни больше, ни меньше.

— Конечно, когда дело идет о заговорах, угрожающих государству. Но я могу сказать вам по секрету, что влиятельные круги думают о сосредоточении всех положительных сил.

— Что вы понимаете под концентрацией всех положительных сил?

— Например, если вы и Наполеон, две наиболее светлые головы в Республике… — он не смог продолжать.

— Перестаньте вилять! Скажите просто и ясно: чтобы освободить Республику от различных политических группировок и разногласий, кое-кто хочет установить диктатуру. Мой брат Наполеон желает быть отозванным из Египта, чтобы выставить свою кандидатуру на пост диктатора. Будьте искренни, Бонапарт!

Жозеф, задетый за живое, подскочил. Потом сказал:

— Я говорил сегодня с Талейраном. Бывший министр считает, что директор Сийес не откажется поддержать изменение Конституции.

— Я знаю, о чем думает Талейран. Я знаю также, чего хотят некоторые якобинцы, и могу вас уверить, что прежде всего это роялисты, которые возлагают все свои надежды на диктатуру. Что касается меня, то я приносил присягу Республике и я буду уважать нашу Конституцию при всех обстоятельствах. Ясен ли вам мой ответ?

— Вы понимаете, что эта бездеятельность в Египте может толкнуть на отчаянный шаг человека столь тщеславного, как Наполеон. С другой стороны, мой брат должен устроить в Париже кое-какие личные, очень важные дела. Он намерен развестись. Измена Жозефины глубоко его задела. Если мой брат в своем отчаянии возьмет на себя инициативу своего возвращения, что произойдет?

Пальцы Жана-Батиста сжали мою руку резким движением, но это длилось лишь секунду. Они разжались, и я услышала, как Жан-Батист спокойно сказал:

— Тогда я буду обязан, как военный министр предать вашего брата суду военного трибунала и думаю, что он будет расстрелян как дезертир.

— Но такой горячий патриот, как Наполеон, не может больше оставаться в Африке!

— Место командующего — возле его войска. Он привел свою армию в пустыню, и нужно, чтобы он оставался там, пока не найдет возможности вывести ее. Даже такой штатский, как вы, господин Бонапарт, должен понимать это!

Наступило молчание.

— Как увлекателен ваш роман, Жозеф, — сказала наконец я.

— Да. Все меня поздравляют, — заметил Жозеф со своей обычной скромностью, поднимаясь.

Жан-Батист проводил его вниз. Я постаралась заснуть.

В полусне я вспоминала девочку, гулявшую в саду с худым офицером в поношенном мундире и останавливавшуюся у изгороди, освещенной луной. Нахмуренное лицо офицера было особенно бледным в лунном свете.

«Я знаю свою судьбу, мое призвание!» — говорил офицер. Девочка втихомолку смеялась. — «Веришь ли ты в меня, Эжени? Верь в меня, что бы ни случилось!»

Он скоро приедет из Египта. Я его знаю. Он приедет и разрушит Республику, как только найдет возможность. Ничто не привязывает его к Республике, к своим согражданам. Он не поймет такого человека, как Жан-Батист, никогда он не понимал таких людей!

Папа говорил: «Дочурка, если когда-нибудь и где-нибудь у людей отнимут права, данные им Конституцией, права быть свободными и равными, никто о них не скажет: „Господи, прости их, ибо не ведают, что творят!“…

Да, Жан-Батист и мой папа поняли бы друг друга!

Когда часы пробили одиннадцать, вошла Мари, вынула Оскара из колыбельки и подала мне.

Жан-Батист тоже поднялся в спальню, он знал, что в это время я кормлю Оскара.

— Он вернется, Жан-Батист, — сказала я.

— Кто?

— Крестный нашего сына. Как ты к этому отнесешься?

— Если я получу полномочия, я пошлю его на расстрел.

— А в противном случае?

— В противном случае он присвоит себе полномочия и расстреляет меня. Спокойной ночи, девчурка!

— Спокойной ночи, Жан-Батист!

— Но не ломай голову над этим делом. Я пошутил!

— Я понимаю, Жан-Батист. Спокойной ночи!

Нашей Республике дали новую Конституцию.

Он вернулся! Сегодня он совершил государственный переворот, и уже несколько часов, как он глава нашей страны.

Множество депутатов и генералов уже арестованы.

Жан-Батист говорит, что мы можем с минуты на минуту ожидать прихода полиции и обыска.